И расцветает любовь

Глава 10

И ласково кивнула мне она,

Слегка лицо от ветра наклонила

И скрылась за углом… Была весна…

Она меня простила – и забыла.

И. Бунин

– Проклятые палки! – Герман со злостью отбросил ненавистные костыли и сел на кровать. Сердце переполняли эмоции; не то что дышать, даже думать было больно. Каждая мысль, словно ржавый гвоздь, вбивалась в подкорку и причиняла страдания.

«Она не выйдет за меня».

Самая страшная, самая болезненная мысль из всех, на ум приходящих. Воображение издевательски рисовало картинку, лишь усиливая муки: Ангелина, презрительно морщась, возвращает ему маленькую коробочку, даже не открыв ее.

– Что ты, жалкий инвалид, можешь дать? – Герман не заметил, как сказал это вслух. В тишине слова прозвучали более хлестко, чем в мыслях. Именно так она скажет, когда он предложит ей выйти за него замуж.

«Нет, она не такая!»

Не такая, да. Откажет вежливо, как в прошлый раз. Покрутит коробочку в руках, нерешительно и робко, отведет глаза, и, конечно же, презрительной ухмылки не будет. Скажет что-то вроде: «Ты такой замечательный друг, я не хочу тебя терять. Давай не будем думать о чем-то более серьезном, нам и так хорошо вместе». Именно: попытается сгладить отказ. Только ему от этого не станет легче. Отказ есть отказ, в какую обертку его не заверни.

– Проклятые палки! – повторил он и стукнул кулаком по покрывалу, со злостью глянув на костыли, валяющиеся на полу.

Как бы ни хотелось, его организм не мог так быстро восстановиться. Сколько усилий потратил, чтобы прийти в нормальную форму, и все впустую! Так же, как и раньше, чувствует слабость и головокружение, сон никак не наладится, по сто раз встает среди ночи! Герман скрипнул зубами от бессилия.

Что же, в театр тоже не пойдет? Так и будет сидеть и злиться?

«А Альберт своего не упустит…»

Воспоминание об этом человеке подбросило как на пружинах. Выдохнув, он поднялся и нетвердой походкой подошел к шкафу. Нужно взять себя руки! Эта внезапно вспыхивающая злость, эта агрессия, сменяющаяся апатией, начинают настораживать. И никак не отделаться от мысли, что он слабый и бесполезный!

Осмотрев содержимое полок критическим взглядом, Герман покачал головой. За время болезни он сильно похудел, многие вещи теперь велики. Не мешало бы обновить гардероб, да только все деньги уходят на восстановление и возвращение долгов.

И все же спустя примерно полчаса ему удалось найти подходящий костюм: элегантный, черного цвета, с четко выверенным кроем. Герман надевал его всего несколько раз, еще будучи студентом, так что выглядел он как новый и пришелся как раз впору. Мужчина с удовлетворением оглядел себя в зеркале.

Оставались последние штрихи: прическа, обувь, цветы. Главное – не забыть маленькую бархатную коробочку, которую он купил для возлюбленной в лучшие времена.

«Давай не будем думать о чем-то более серьезном, нам и так хорошо вместе», – голос Ангелины снова зазвучал в ушах, словно то, к чему он так готовился, уже произошло. И девушка была не в его воображении, а стояла рядом наяву.

– Спокойно, – одернул он себя, – все будет в порядке!

Герман осторожно спрятал коробочку в потайной карман пиджака. Говорят, мысли материализуются. Правда это или нет, он в любом случае будет настраивать себя на позитив.

***

Ангелину переполняла радость. Неужели Герман, спустя столько времени, опять появится в театре, займет свое привычное место во втором ряду? Даже не верилось! От этой новости за спиной словно выросли крылья. Она с большим воодушевлением готовилась к выступлению, и даже испорченное кем-то концертное платье не расстроило ее.

В этот раз она исполняла партию Мими из оперы «Богема» Пуччини, и настолько хорошо вжилась в роль, что Герман даже забеспокоился: не навредят ли ее здоровью такие эмоциональные нагрузки?

– Ты не видел, как смутилась я, мой милый...

«Холодная ручонка, надо вам её согреть!..»

В этот миг ты мне дорог стал навеки...[5]

Она отчаянно схватилась за грудь, побледнела, задрожала. Ее возлюбленный Рудольф, которого играл Альберт, стоял, оцепенев. Он словно не понимал, что Мими умирает. Только голос, немного испуганный, немного растерянный, но не менее сильный и мощный, окутал зал:

– Мой Бог! Мими!

– Люблю… твоя навек. Я руки… согрею… и… усну я… – разнеслось по залу нежное сопрано Ангелины. Беспросветная тоска витала в воздухе. Девушка вцепилась в спинку стула, казалось, ноги ее не держали. Но не прошло и минуты, как она, вконец обессилев, рухнула на маленький диван, притаившийся в углу сцены. Рудольф пошел за ней, встал позади, сжал ее хрупкие плечи. Несколько минут длился мучительный эпизод смерти любимой. Это был великолепный дуэт: между Ангелиной и Альбертом царило такое взаимопонимание, такой энергетический контакт, что зрители безоговорочно им верили. Они настолько правдоподобно играли на сцене любовь, словно испытывали друг к другу эти чувства и в реальной жизни.

– Мими! Мими! – Мужчина обошел диван, с тревогой вгляделся в безмятежное лицо, снова стиснул ее бескровные руки. Сломленный, измученный. Все было кончено. Возлюбленная умерла… Под восторженные крики опустился занавес. Когда артисты вышли на поклон, зал бурно рукоплескал, а сцена была завалена цветами. Герман, с трудом опершись на костыли, поднялся вместе со всеми, несколько раз хлопнул в ладоши.

«Она невероятно талантлива, – подумал он. – О ней должны узнать все».

Ангелина светилась от счастья. Даже издали было заметно, как сияли ее глаза, как дрожали уголки губ от удовольствия. Она жила сценой, дышала той удивительной атмосферой, которая царила в театре. Глядя на ее счастливое лицо, Герман не мог отделаться от мысли, что только мешает ей, что сбивает ее с творческого пути. Он догадывался, как она уставала, разрываясь между ним и театром, предполагал, что отказывала себе в отдыхе – ведь почти все вечера она проводила с ним. Герман не слышал от нее ни жалоб, ни упреков, но то положение, в котором он оказался, сильно угнетало его. Он старался не думать об этом, не накручивать себя. Сжимал букет хризантем и мечтал лишь об одном – чтобы она сказала «да». Чтобы всегда была рядом. И все ждал подходящего момента, чтобы сделать ей предложение.