И сколько раз бывали холода

И сколько раз бывали холода

Той весной Саша нашла в саду забытую «секретку». Она даже забыла год, когда делала ее. Нынешние малыши уж точно не стали бы так играть. Ольга Сергеевна, мать Саши, говорила, что даже по улице юные ходят, не поднимая голову от планшетов:
– Зомби, прости Господи.
Саша копала огород, и лопата чиркнула о край стекла. Только чиркнула: не перевернула «секретку», не порушила. Саша присела, провела несколько раз пальцами, и «секретка» открылась. Сим-сим…
На золотом фантике от конфеты лежали несколько стеклышек и колечко. Стеклышки – настоящая редкость, драгоценность в то время – синие. Такие можно было найти, только если кто-то разбивал флакон от одеколона. Такие яркие, побеждающего синего цвета они были! И если в них заглянуть – мир тоже делался сказочным, синим. Пять таких стеклышек лежало в «секретке». И колечко с синим камушком.. Мама подарила, увидев, как Саша завороженно смотрит на него в магазине. Колечко было слишком прекрасно, чтобы носить его на руке. Руки делают грязную работу: моют посуду, отжимают половую тряпку. Кольцом можно было только любоваться. И лучше всего для этого годилась «секретка», обрамление ее чуда.
Мама тогда сердилась – думала: не успела купить кольцо, как Саша его потеряла. А дочка сидела в саду, и смотрела на окошечко в земле, за которым жила, мерцала ее тайна.
А потом Саша заболела. Мама говорила, что у нее начисто отсутствует всякая защита, иммунитет, и стоит в классе кому-то чихнуть или кашлянуть, как ее дочь на три долгих недели выбывает из строя. Мама вставала по ночам, жгла в ложечке сахар, чтобы дочь перестала «дохать». Старое, бабушкино еще безотказное средство. Насыпать в ложечку сахарного песку и подержать над газовой горелкой. Когда сахар почернеет, потечет и начнет пузыриться, ложку надо опустить в горячую воду и получившийся "чай» выпить. Кашель стихает на раз. Саша сидела в углу постели – маленькая, несчастная, изболевшаяся.
– Заморыш ты мой, станешь ты когда-нибудь нормальным ребенком? – спрашивала измученная мама.
Когда же Саша поднялась и первый раз вышла в сад подышать воздухом, была уже глубокая осень. Убранная листва лежала большой кучей – заготовка для костра. Туда же отправилась помидорная и картофельная ботва. Исчезли все опознавательные знаки. Саша побродила по опустевшему саду, поковыряла носком ботинка землю, и поняла, что тайник ее безвозвратно исчез. Что ж, тайна на то и тайна.
Все это казалось неважным по сравнению с тем, что она вышла, что такой славный денек. Листьев уже нет, и столько света, и воздух так холоден и чист.
Ольга Сергеевна стояла на крыльце, в куртке и теплом платке. Лицом к лицу с землей не надо притворяться, можно ходить в вековечной одежде русских баб. Зима где-то задержалась, совсем ненадолго, вот-вот ступит на порог, скует всё морозом. Но пока, сегодня, еще можно было дышать. Ольга Сергеевна нащупала в кармане спички. Куртка пахла дымом – сколько раз она разжигала в ней костры.
Они с Сашей стояли, протягивали ладони к огню. Он будто обещал, что будет жить и зимой – стоит раздобыть хворост и чиркнуть спичкой. Что согреет. И вместе они дотянут до весны.
А где-то под землею будут ждать своего часа синие стеклышки
И теперь Саша держала их на ладони: пять – и одно в кольце.
***

Если бы ребята из одиннадцатого класса больше читали книг про Великую Отечественную войну, им пришло бы в голову такое сравнение. Новенькая стояла, прислонившись к стене, как партизанка, которую только что допрашивали в одном кабинете гестапо, и теперь привели в другой. Отрешенный взгляд – в окно, губы сжаты, руки забраны – за спиной.
Но про комсомольцев-героев известно им было всего ничего и, разглядывая новенькую, они отмечали другое. Мальчишки – что она маленького роста, стройная, белокурые волосы распущены по плечам, красивое лицо. Девочки это тоже отметили, но с иными чувствами: «И чего перевелась в выпускном классе, да еще когда учебный год уже начался? С моста в воду прыгнуть легче»
А еще новенькая не пользовалась косметикой, одета была в джинсы и простой синий свитерок. Слева приколота брошка: по паутинке поднимается вверх паук. Тонкие серебряные лапки, вместо брюшка – блестящее стеклышко. Паучок покачивался – значит, девочка все же дышала. А стояла неподвижно, как статуя.
Был понедельник, первый урок литература. Вела его классная руководительница Тамара Михайловна. Она и стала устраивать новенькую:
– Александра, давай-ка мы тебя на первую парту посадим, чтобы никто из рослых оболтусов тебе пейзаж не заслонял. Витя, вон на четвертой есть место, пересядь.
Новенькая чуть усмехнулась, и бросила свой рюкзачок возле указанного места – у самой доски. Позже ребята узнали, что зрение у нее – как орла. Списывать может – через ряд.
– Как тебя дома зовут, чтобы и нам?
– Да просто Саша.
Голос у новенькой был тихий, Тамара Михайловна вслушивалась.
– Не забудьте сказать ребенку уроки на завтра, - это была ее последняя фаза перед тем, как приступить к новой теме.
Она потом так и звала Сашу – «ребенок». А как иначе? Ребенок ростом ей до груди. И никакого хулиганства, одно послушание. Где вы такое видели в восемнадцать лет? От «закидонов» остальных своих оболтусов Тамара хваталась за голову.
– Какие романы-фонтаны? Сколько недель осталось до ЕГЭ? Я тут, понимаешь, сижу с проектором, чтобы после уроков вам разжевать Толстого, я «Войну и мир» ради вас по ночам перечитываю в пятидесятый раз, а эта звезда (кивок в сторону Коли Игнатенко) прёт на меня как танк: «Какие дополнительные занятия, я из-за вас в парикмахерскую опоздаю, на два часа записался».
**
Тогда, сидя на уроке литературы, Саша немногое услышала из того, что рассказывала Тамара Михайловна. Она больше приглядывалась к окружающему – и почти против воли своей вспоминала.
Здесь был настоящий кабинет литературы, с точеными деревянными подсвечниками, укрепленными на стенах. С портретами классиков вперемешку с ученическими рисунками. Видно, девочка рисовала, сплошь – одни героини и красавицы. Наташа Ростова, сидящая на подоконнике, Татьяна Ларина у окна. Опять Татьяна, и Онегин у ее ног… Но с такой любовью прорисованы черты лица, каждая складочка на платье, что можно смотреть долго… долго…
В той, прежней школе, все уроки проходили в одном классе. Школа была старая, помещения маленькие, а класс большой – сорок два человека. После девятого объединили оставшихся ребят, тех, кто не ушел в техникумы - из «а», «бэ», «вэ» - три класса.
Саша убежала памятью еще дальше – в начальную школу, к Лилечке. Ее бы звать «классной мамой», да слишком молодая она тогда была – года двадцать три. Старшая сестра. Татарочка. Лилия Энваровна. Личико нежное, как раньше говорили – фарфоровое, и ручки нежные, пальчики – как у куклы. Глаза – орехового цвета под густыми ресницами. Ну, иначе и не скажешь – куколка.
Но самое дорогое было: ребята чувствовали, что они для Лилечки – главное. Она приходила в класс – семи утра еще не было. А как иначе? Саша и Люба приедут чуть позже. Они добираются с окраины города. У них мать работает в первую смену, дети выходят вместе с ней, и будут здесь минут через двадцать. Так что ж - допустить, чтобы они топтались в коридоре?
Это осталось в памяти – когда ни придешь в школу – Лилечка на месте.
И все внимание её было – им. Нельзя было представить, что Лилечка забудет даже мелочи. Она помнила, у кого что получается, а с чем заминка, кто не выучил стихи, блеснул на контрольной, или наоборот – провалился с позором. С родительских собраний Ольга Сергеевна возвращалась поздно:
– Лилечка с нами каждую работу вашу разбирает… Ну-ка покажи тетрадь, действительно у тебя такой скверный почерк?
К выпускному после начальной школы Лилечка сочинила стихи о каждом из них. Это был ее прощальный подарок. Они пели их на мотив шлягера Ларисы Долиной «Погода в доме»
-Господи, помилуй, чтоб Саша написала хорошо…
Выпускной проходил в актовом зале, а май был холодный, и в зале – знобко. Лилечка стояла в отдалении, пока они пели, смахивала слезинки. А потом увидела, как Саша клацает зубами, и мигом сняла с себя кофточку, оставшись в одной футболке. Закутала Сашу и прижала к себе.
А потом они поехали кататься на катере по Волге. И родители, кто хотел, тоже. Мама тогда села на мягкое кресло в салоне «омика». Очень там было уютно Голубые стекла, ход у кораблика такой плавный…
– Доченька, можно я отсюда никуда не пойду? – спросила она.
Саша кивнула (она-то знает, как мама устает в своей редакции), и Ольга Сергеевна так и посидела-продремала всю поездку. Проснулась, когда Саша ей фруктовое мороженое принесла. Сунула брикетик – и опять на палубу. Все стояли на носу, и вдоль бортов, и ветер нес им в лицо холодные брызги. Корабль шел посреди реки, Волга – со всех сторон. Синева над головой, синева под килем корабля. Они парили в синеве как птицы.
**
Может, было бы легче, останься Лилечка в школе. Даже в старших классах они бы бегали к ней – посоветоваться, или поплакаться. Но она вышла замуж и уехала в Ульяновск.
Они потом рассматривали фотографии в «Одноклассниках». Лилечка в свадебном платье рядом с высоким усатым дядечкой. Они ревновали, говорили друг другу: «Ты посмотри, насколько Лилечка красивее». А вот она с дочкой на руках. Ясно было – она не вернется.
…После их класс переходил из рук в руки. В то время учителям еще не повысили зарплату, молодые специалисты в школе не задерживались, и классным руководителем оказывалась то пенсионерка, со временем решавшая вернуться на заслуженный отдых, то средних лет женщина с таким непомерно большим бюстом, что они прозвали ее «Сиськи-терминатор».
Терминаторша мило улыбалась, и ничего не принимала близко к сердцу. При ней и объединили классы. Появились эти самые девчонки – Ира Климова, Марина Зинченко, Катя Трапезникова, что потом не давали Саше житья.
Классная комната маленькая – лишних мест нет. Лихая троица собирала возле себя мальчишек, чтобы втихую на уроках играть в карты. Для этого лучше всего было сидеть на последних партах. Вещи Саши летели на пол. Сопротивляться целой стае не было никакой возможности. Потом стае показалось забавно – сделать так, чтобы Саша и головы не поднимала. Ее беззащитность раззадоривала.
Делятся ли ребята попарно на английском, троица и ее окружение кричат:
– Только не с Азаровой! Только не с Азаровой!
Назначат ли кого-то дежурить с Сашей – ехидные усмешки:
– Повезло тебе с этой лошарой полы драить…
Ольга Сергеевна замечала, что Саша становится все более замкнутой. И ловила мельком Оброненные фразы дочери:
– А я всегда одна… Знаешь, иногда так хочется всех перестрелять…
Мать знала: просто так Саша такие вещи не скажет. Доведенный до ручки солдат хватает автомат и расстреливает мучителей. Школьники, не умея по младости лет найти иного выхода, лезут в петлю. За примером ходить не надо. В соседней квартире жил мальчик Петенька… Это было давно, Ольга Сергеевна сама тогда еще была маленькой. У Петеньки в кармане учительница нашла какие-то крошки. Решила – махорка. Пригрозила, что пожалуется отцу – тогда за курение преследовали. Испугавшись отцовского ремня, мальчик повесился.
Ольга Сергеевна стала обзванивать школы – кто возьмет ее девочку? В конце концов, вариант нашелся. Правда, Саше теперь предстояло вставать на полчаса раньше: в новую школу надо было ездить на автобусе. Она стояла на окраине – тихая, почти сельская.
Теперь Саша напряженно ждала перемены, не сомневаясь почти, что насмешки начнутся и здесь. Украдкой разглядывала ребят, гадала: кто окажется самым жестоким? Самым насмешливым? Может быть, вон тот худенький юноша, что грызет ручку и тоже искоса взглядывает на нее? Или очень хорошенькая девочка, у которой волосы локонами вьются вдоль щек?
– Анеля, – обратилась к красотке Тамара Михайловна, – Почему ты в воскресенье не пришла на дополнительные занятия?
– Проспала, – просто ответила девочка.
– И тебе не стыдно это говорить?
– А тут все свои, – сказал тот самый худенький юноша.
Тамара вздохнула, как ломовая лошадь, которой предстояло везти особенно тяжелый груз
– Я тебя, Захар, конечно, очень люблю…
– Спасибо – откликнулся юноша под общий смех, – Я вас тоже.
– Я рада, что у нас такие взаимные чувства. Но объясни мне, любовь моя, как ты ухитрился не прочитать ни одной книги? Даже «Мастера и Маргариту»! Кино смотрел, а книжку в руки не взял.
– А они чем-нибудь отличаются?
Тамара махнула рукой
– Вот еще вспомнила. Андрей вернулся домой. Давайте соберемся, и в выходные пойдем его навещать.
– Лучше ему? – спросил кто-то с задней парты.
Тамара покачала головой.
В любом другом случае Саша бы промолчала, но в том, что касается болезней – она усвоила мамино правило – молчать нельзя. Плевать на условности, вдруг можно чем-то помочь?
Она шепотом спросила у соседки по парте, темноволосой девочки с длинной челкой:
– А что с ним случилось?
– У него рак нашли, - так же тихо откликнулась девочка, - Представляешь, в семнадцать лет?
Саша кивнула, и больше ничего не спрашивала, но на перемене подошла к классной, которая – с ума сойти, не ожидала Саша этого – вызывала у нее безотчетное доверие.
– Тамара Михайловна, а родители его за границу лечиться не возили… Андрея?
Классная тяжело села на стул:
– Понимаешь, солнце мое, там работает один папа. Ремонтирует компьютеры. А мама уже давно сидит с Андрюшкой.
– Так можно собрать…
– Как ты соберешь, у нас город маленький…Я уж думала, копейки соберем, сейчас люди мошенников боятся.
– Зря вы так, – откликнулась Саша, – У меня есть знакомый волонтер. Она сейчас сама в больнице, но скоро выпишется…
**
В конце ноября резко похолодало. А в больничном городке во всех корпусах тепло, даже жарко. Окна заклеены на зиму, форточки разрешают открывать ненадолго. К батареям не прислоняйся – чистые утюги. Сердечники чувствуют себя неважно: задыхаются, обтирают лица мокрыми платками.
И где в такой обстановке спокойно покурить? Рената идет вниз, и – бестрепетно открывает большую тяжелую дверь. Это «чёрный вход», к нему подъезжают скорые.
Мороз ошпаривает белым облаком-кипятком. Рената дышит одновременно морозным воздухом и папиросным дымом. Она бы продержалась здесь как можно дольше – так ей хорошо, но перед ней вырастает фигура травматолога Васи.
Он старше ее всего ничего. Ренате – восемнадцать, Васе – двадцать четыре. Поэтому он для нее и Вася. Травматолог очень худой и высокий. Ренате кажется, что голова его уходит куда-то в поднебесье. В морозном облаке ее едва видно.
Вася всплескивает руками. С его точки зрения в Ренате все неправильно. И наброшенная на плечи курточка на рыбьем меху, и тоненькая тельняшка в сочетании с джинсами. Минус двадцать шесть на градуснике, он только что смотрел! А хуже всего – резиновые шлепки. Считай, у Рената босыми ногами стоит на снегу!
Вася всовывает Ренату в куртку, застегивает молнию до самого подбородка.
– Окурок выбросила – и в палату! Совсем с ума сошла!
– Так у меня же не пневмония, а я именно с ума сошла! – Рената смотрит на него прищуренными глазами.
Она волонтер, работает с больными детьми, с обречёнными детьми, и нервы в конце концов не выдержали. Здесь ей дают снотворные, витамины и всячески укрепляют организм.
. – Да не ругайся ты, уйду уже сейчас – с досадой говорит она и вправду выбрасывает окурок. Она живет как на войне, чтоб с ней было, если бы она еще не курила.
Но уже подъезжает «скорая» и Васе становится не до Ренаты. Травматологи первые встречают машину с красным крестом. Как понимает Рената из быстрых слов сопровождающих – на этот раз автомобильная авария. Две женщины средних лет в синих стеганых жилетах выкатывают каталку. У мужчины лицо желтое-желтое. …
В это время звонит телефон. Телефон для Ренаты – все. Ей то и дело звонят матери подопечных детей. Она смотрит на высветившийся номер:
- Да, Сашенька, - откликается Рената.
**
На другой день Тамара Михайловна задержала свой «одиннадцатый» после уроков. Саша говорила, не поднимая от робости глаз:
– Она мне все объяснила. Заведем группу Вконтакте, Надо будет там разместить документы медицинские, выписки. Завести счета, специальные телефонные номера. Ящики расставить прозрачные по городу, листовки расклеить. Можно собрать деньги, даже быстро. Мы это правда можем сделать, – Саша подняла глаза, казавшиеся темнее от боли за судьбу незнакомого еще мальчика, – Нельзя же просто так ждать.
План был совершенно неожиданным, но его подхватили.
– Можно еще, знаете что сделать, – предложила Анеля, - Такую сладкую ярмарку. Все классы позовем. Сами испечём, приготовим пирожки, пирожные, бутерброды. В актовом зале накроем столы. И продавать станем, по любой цене, кто сколько заплатит. Сколько сможет. И все деньги отдадим Андрюшкиной маме.
Саша уже знала, что Анеля – полька. Ей было присуще какое-то особое изящество. Вон какой жест сделала ручками. Ее парень, Вася, сидит с ней за одной партой, и, конечно, он тоже «за». Поднимает обе руки.
Маму Андрея все знают
– Как, Ирину Ивановну сюда пригласим, или домой к ним пойдем? Обсудить надо… Она же решать будет.
– Ей, наверное, сейчас от Андрюхи отойти нельзя.
– А папа?
– Пусть Саша сходит, она все объяснить сумеет.
– Саша же ее не видела даже ни разу. Тогда ей надо с кем-нибудь идти.
– Знаете, в чем проблема, – говорит, наконец, Тамара Михайловна, – Это все хорошо, и вы у меня хорошие, и я вами горжусь. Но дело-то в том, что Андрюшка своего диагноза не знает. Ему-то родители говорят, что у него все хорошо, что он поправится. А тут мы явимся со своими разговорами.
– Значит, сюда Ирину Ивановну звать, – говорит тот самый Витя, который из-за Мани отправился на четвертую парту.