И светлые песни Грига... 22 года спустя. Осень.

Глава 2

Маникюр вышел прекрасный. Что значит творить, не спеша – ровненько, гладенько, приятно полюбоваться. Помахивая кистями рук, источая конфетный запах ацетона, я прошлась по дому, привычно сканируя домашние дела: посуду – в мойку, пылесосить – вчера пылесосила в азарте первого дня отпуска, можно сегодня пропустить. Окна – ну, тоже теперь не буду, раз такой маникюр, авось, весь сентябрь впереди. Стирка – запущено и урчит. Санька – убрать на антресоли вымытые летние белые туфли, иначе нарядится и пойдёт в них машину мыть. Катька – не застелила постель опять, кое-как сгребла всё в комок, поросюшка такая. Кирка – вот у одного Кирилла в комнате уже скоро год порядок и благолепие взгляду. Я полюбовалась на портрет сына в военной форме, раздвинула занавески и открыла форточку. А за окном-то нахмурилось. Надо быстрее в магазин, пока дождь не начался.

Сейчас как наряжусь, как нафуфырюсь – и поскачу… Куплю торт, отметим мой отпуск вечером. А завтра, может быть, появится Эмка... Хотя, почему "может", она вполне определённо говорила по телефону, на какое число у неё билет на самолёт. И не вытерпит же, примчится, поди, сразу...

Я подобрала с пола Катькин кружевной носочек и машинально спрятала в карман. Пальцы наткнулись на острый конверт. А, да, письмо же какое-то абстрактное мне… Интересненько...

Я села на диван, хорошенько обглядела конверт. Нет, не с работы. Никаких официальных штемпелей, кроме почтовых. Хм, давно я писем не получала. Адрес правильный, фамилия девичья, да, интересно… А почерк незнакомый…

Должно быть, одноклассники ищут меня или однокурсники. Сколько-нибудь лет с окончания. Или юбилей школы. Или института. В общем, скорее всего именно эта ностальгическая тема. Если школа – надо будет Эмке сказать. Она обрадуется. Я оглянулась на календарь на стене - да, завтра она нарисуется на земле родной. Будет здорово! Будет опять встреча, будут опять у нас с ней посиделки, будем пить вино и есть вкусности, которых она, конечно, натащит из-за океана.

И после общего семейного застолья мы проводим сначала Катьку спать, потом попозже, проводим Саньку спать, а сами засидимся с ней в кухне. Зажжём свечу - и всё опять будет, как всегда, как когда-то, и будем опять мы с ней юными, и будем опять немножко сумасшедшими, и будут Эмкины захватывающие рассказы, и мои - рядом с нею совсем скромные. Но она будет, как всегда, таращить на меня свои волшебные глаза и иронизировать, и шуметь, и хохотать, отмахиваясь своими дивными белыми руками русалки…

Я вскрыла конверт, вытряхнула цветную открытку с каким-то цветком, побежала глазами по ровным строчкам.

Здравствуй, Фиалка.

И я с разбегу останавливаюсь и даже машинально кладу руку на грудь. Мне кажется, что сердце сделало лишний удар. Это что? Это кто? Это что же, он?..

Глубоко вздыхаю и берусь опять разбирать строчки, шевеля губами.

Здравствуй, Фиалка. Я понимаю, что в наши дни смешны идеалы молодости, но всё-таки помню, что когда-то пообещал тебе не выбрасывать свою архивную фонотеку. Она цела. Если это тебе ещё дорого – позвони по этому телефону. Это Дмитрий, мой друг, он в курсе, ты сможешь взять то, что тебе захочется. Если тебе ничего не нужно, звонить не обязательно. Я надеюсь, что у тебя всё хорошо. Слава.

Слава…

Я, словно не веря своим глазам, перечитываю всю записку снова – сначала до конца. Потом кладу голову на руки и прикрываю глаза.

Сколько же прошло… двадцать… один или два… Боже мой, боже мой...

Я встрепенулась, перевернула открытку. Фиалка. Такая самонадеянная, смешная, а вокруг – снег…

Мне внезапно становится жарко. Я встаю, распахиваю дверь на балкон, становлюсь к перилам и замираю статуей, не замечая мелкой измороси.

Слава. Диалектика разрыва шаблона. Ничего не было. Ничего. Ну я же знаю это точно и достоверно. И тем не менее было всё - словно спрессованное в одной точке. Слава – это когда ты вдруг оказываешься где-то краю. Жила-жила понятно и просто - школа-институт-любовь-ссоры - да, ничего не ясно, но при этом всё ясно. Вот сейчас надо страдать, потом надо мириться. И вдруг является человек - и всё то, что ты самонадеянно знала - всё летит к чёрту, и оказывается, что ты и людей не знала, и себя не знала, а только напридумала, что ты умная и такая, чёрт возьми, независиимая...

И ни войны, ни перестройки, ни голода, никто не стреляет, всё мирно, так пленительно мирно, такие маленькие тихие, идиллические вечера в тишине маленькой библиотеки под звуки Шопена, под звуки Грига, под незамысловатые ужины – и вдруг это всё взрывается в один миг, и ты оказываешься на краю, а вся твоя ясно выстроенная жизнь рвётся в клочья, а ты на обрыве одна и не знаешь, что делать…

Я вздрагиваю на свежем воздухе. Ладно. О чём письмо? Эти пластинки… Я просила их не выбрасывать, да… Я помнила это. Он тогда пошутил: когда я умру, я завещаю их тебе…

Так. А почему вдруг Дмитрий?! При чём тут Дмитрий-то какой-то?!..
Охваченная страхом, бегу к дивану, хватаю открытку, читаю в третий раз, словно хочу вытащить из неё все, что могло случиться за это время, за все эти годы. Потом бегу к телефону и почти лихорадочно набираю номер.

- Здравствуйте, можно Дмитрия? Это Ия. Ия Александровна…
- Ааа, - теплеет голос в трубке. - Слушаю вас.
- Я… я получила письмо сегодня… вчера… В общем, писал Святослав Николаевич. А… а… - я усилием воли унимаю волнение и концентрируюсь на своей речи. – Я могу с ним поговорить? Это возможно?
- Видите ли… - у меня опять всё падает в душе. Но голос-то вовсе не трагический, просто озабоченный, я напряжённо жду. – Встретиться, боюсь, не получится… – голос заметно гаснет, и я опять замираю, и обмираю, и опять закрываю глаза.
- Что-то случилось? – я не выдерживаю паузы.
- Ну как вам сказать… - о, боже мой, этот Дмитрий ещё хуже, чем я.
- Я вас слушаю, - твёрдо подбадриваю я. – Говорите. Я не японский шпион, я именно та, о которой вам рассказали.
- Понимаете, - гнёт свою линию неведомый Дмитрий, - меня вообще-то попросили особенно не распространяться… Я у него вот только что был…