И светлые песни Грига... 22 года спустя. Осень.

Глава 5

Он молчит, слушает спокойно. И я вдруг осознаю, что он мне очень нравится. Всё в нём нравится: его мало тронутое временем тонкое лицо, его худощавость, его закинутая за голову рука, его красивая проседь, даже его светло-серый пуловер, тщательно отглаженный, что не ускользает от моего глаза. Вдруг внезапно я ощущаю удобность и ухоженность всей атмосферы вокруг, и то, что на подоконнике лежит включенный ноутбук, и то, что в двухместной палате больше никого нет... И то, что меня пустили в неправильное время... И этот аккуратно отглаженный пуловер... Ну, вот да, кто сейчас гладит трикотажные мужские вещи? Я глажу, например. Но знаю, что не все. Встряхнули хорошенько, расправили на верёвке - и хорошо. Значит... значит, он не одинок и не заброшен. Почему я о самом главном всегда думаю в последний момент?..
- Ну ладно, - говорит, наконец Слава, насмотревшись на моё замешательство. - Откровенность за откровенность. Ты не знала самого главного. В тот момент, когда мы с тобой так романтично танцевали у меня в квартире, в Питере меня ждали. Старая подруга. Ещё с тех времён, когда я учился там. У неё был очень неудачный брак, который потом тоже распался. И мы думали о том, чтобы быть вместе. Она изыскала мне перспективы в Питере. Моя жизнь должна была серьёзно меняться в ближайшее время. И тут на меня обрушилась ты.
Сначала мне было просто забавно. Ты была такая милая, живая, словно весна. От тебя веяло свежестью. Фиалка среди снега. Я тебя всегда про себя называл Фиалкой... Ты, конечно, изменила мою жизнь. Что-то ворвалось ко мне новое, а может, не новое, просто забытое, мне хотелось тебя ждать, хотелось тебя встречать, я думал о тебе…
- А что ты думал? Что-нибудь глупое? - хмурюсь я.
- Почему глупое? Я думал: вот сейчас Фиалочка прибежит, небось, голодная, надо ей салатик сделать. Вот книжка любопытная, надо ей показать, может, она читала. Вот музыку надо дать послушать, что Фиалка скажет, интересно… Ну, вот как-то так я думал о тебе.

Он машет своей лёгкой рукой и улыбается.

- В тебе была какая-то весёлая спонтанность, которую я редко встречал в женщинах, - говорит он, помолчав. - Когда-то такой была Нина в свои 16 лет. Удивлённо-распахнутая всему, отважная. А потом повзрослела. И я тоже повзрослел. А ты… ты так и осталась девчонкой. Ты дурачилась, смешила, ты мне словно возвращала юность. Которой, собственно, у меня и не было. Я ведь рос вундеркиндом, всё время учился. Нина меня как-то выпихнула из мира книг. А потом это сделала ты. А потом… потом я вдруг понял, что хочу утром просыпаться и видеть твоё лицо рядом. Каждое утро. И поскольку это было незапланированным, это заставляло задуматься.
- И ты очень кстати уехал.
- Нет… я тебе скажу ещё одну страшную тайну: я не должен был ехать. Моя работа была заявлена в другом сроке – осенью. Я поменялся. Это было лучшим выходом из всего.
- То есть, ты уехал специально? Нарочно?
- Получается, да. Если бы остался – могли бы разрушиться судьбы, планы... Мы с тобой были слишком близко. А наши половинки слишком далеко. И… я наступил на все прелестные чувства. Мне пришлось довольно сложно форсировать работу в сжатые сроки. Я работал ночами. И ты становилась реальной опасностью.
- Я – опасностью? Ты правда так думаешь?
- А ты так не думаешь?
- Не знаю… Я и сейчас не знаю.
- Я не сомневаюсь, что ты и сейчас не знаешь. Именно поэтому мне пришлось тогда одному решать за всю эту нашу кучу людей. Не могу сказать, что мне это было радостно.
- Вот почему ты был такой грустный последние дни… Но… тогда… зачем тогда ты меня поцеловал? Так впечатляюще. Если всё решил?
- Впечатляюще?

Он смеётся и какое-то время смотрит на меня с уморительным выражением.
– Хороший вопрос. Действительно, зачем это её поцеловали... как это посмели? Слушай, только совершенно обворожительная женщина может спросить: зачем ты меня поцеловал? Да... ошибся я, ты и сейчас не изменилась. Это, наверное, просто я постарел. А ты осталась прежней, такой же девчонкой. В общем, отвечаю. Во-первых, потому что хотел тебя поцеловать. Во-вторых, я понял, что мы прощаемся. И в-третьих… в-третьих, у меня в душе всё-таки таились, видно, какие-то подспудные надежды, что после этого вдруг всё сдвинется. Что нарушится это равновесие, этот застой, в который мы оба попали. Видимо, я всё-таки предполагал вариант, что у нас получится быть вместе. Но когда я увидел твоё паническое бегство, я понял, что ты решительно не готова к переменам.
- То есть, ты всё-таки хотел меня соблазнить? - веселюсь я.
- Разбудить, - серьёзно говорит он. - Прекрасный сон не может быть долгим. Он либо кончается, либо превращается в кошмар.

И опять мы смотрим друг на друга, и я под его взглядом опускаю глаза. Потому что опять чувствую себя двадцатилетней, неустойчивой, почти глупой. Странно. Получается, что весь мой опыт, вся моя прожитая жизнь летит в клочья просто под взглядом мужских синих глаз?.. Что это?.. Я вздыхаю и не знаю, что сказать. А что тут скажешь, если ты теряешь способность быть взрослой и мудрой?

Его взгляд вдруг отрывается от меня и меняет выражение. Я скорее чувствую, чем слышу движение за спиной и холодок из коридора через открываемую дверь. Я оглядываюсь. Девушка в дверях нерешительно смотрит в нашу сторону, придерживая стол на колёсиках.

- Святослав Николаевич, пообедайте? – голос у неё извиняющийся. – А то совсем остынет же...
- Спасибо, Маша, поставь, – он лёгким жестом руки указывает в угол палаты.

Маша послушно устанавливает тележку, а я вспоминаю, что его жесты были всегда такие - обманчиво-лёгкие, невесомые, но отточенные и повелительные. Жесты короля.

- Я, наверное, пойду, - говорю я и поднимаюсь. – Не буду тебе мешать застольничать. Но если ты хочешь, я тебя покормлю.

- Хочу, - говорит он и смеётся. – Но я сам ещё в силах. А ты можешь остаться. А хочешь позастольничаем вместе? Я сейчас распоряжусь, чтобы прислали второй обед.