И светлые песни Грига... 22 года спустя. Осень.

Глава 6.

Я иду по коридору – но не к входной двери. Иду вдоль – из конца в конец коридора - и внимательно читаю таблички на дверях. Коридор бесконечный и безысходный, как тоска, как просека в лесу после пожара. А, впрочем, вот и полянка посреди просеки. И тут совсем другая атмосфера: уютные диванчики, тюлевые занавески на окнах, сквозь них брызжут солнечные лучи, рамы приоткрыты, тюль колышется, за окнами плещется золотистой листвой осенний день. Да, вот такими ещё могут быть больницы, это как-то по-домашнему, сердечно…

Я обхожу полянку по периметру – вот оно: «ординаторская».

- Можно? Подскажите, пожалуйста, как найти главного врача?

Мужчина за столом поднимает голову, смотрит на меня, снимает очки, у него утомлённые глаза.

- Я главврач, что вы хотели? – устало спрашивает он.

На секунду я застреваю, потому что совершенно не знаю, как представлять себя. Старая знакомая? Нелепо. Ну, какая я старая знакомая? Разве что совсем уже очень старая. Но даже и это неправда, потому что никакая я не знакомая. А даже если и старая знакомая – всё равно, мне не обязаны сообщать никакие подробности. Я не жена, не член семьи, не родственник. Представляться сестрой ещё более глупо – он же школьный друг, знает про всё... Ладно, деваться некуда. Я всё время сегодня глупо выгляжу, значит, такой мой день. И я не могу уйти, ничего не узнав.

Собираю всю решительность, но голос всё равно предательски рвётся:

- Я хотела бы узнать о Кораблёве Святославе Никола…

- Вы Ия Александровна?

Я на секунду теряю дар речи. Точно – сегодня немыслимый день.

- Да. Почему вы меня знаете?

Глупый вопрос, но я уже, кажется, привыкаю чувствовать себя сегодня глупо. А доктор начинает одной рукой тереть лоб, потом глаза – по-детски непосредственно, и по-детски отчаянно. Потом поднимает на меня взгляд.

- Извините, - говорит он. – Я только с операции. Я вас не знаю. Но Святослав говорил, что к нему придут. Назвал имя. И я подумал…

- Он так сказал обо мне? Что именно я приду? – изумляюсь я.

- Ну, если вы Ия Александровна, то, наверно, именно про вас, - слегка усмехается врач.

Ещё более дурацкий диалог. Я изо всех сил собираюсь.

- Я просто хотела узнать о его состоянии.

- Состояние стабильное, готовим к операции.

- А можно узнать, с каким диагнозом он поступил?

- Предынфарктное состояние. Ну, вы же, наверное, в курсе…

Он наскоро, привычно, произносит несколько фраз с дежурной интонацией, наверное, он всем сообщает одно и то же. Слова, в общем-то, знакомые, но всё, вместе взятое, ничего мне не объясняет. Шунтирование, коронарные артерии, митральный клапан… Мне ничего не остаётся делать, как кивать с умным видом, и я киваю, но совершенно не могу слепить из этих слов ничего вразумительного.

- День операции известен?

- А он вам не сказал? Послезавтра.

- Это очень опасно? – всё-таки, спрашиваю я и чувствую себя уже просто совсем дурацкой школьницей.

- Ну, вы же понимаете, это всё-таки сердце… - говорит врач спокойно. – А врачи - не боги. Не боги мы…

Он слегка разводит руками и потом опять начинает тереть своей крупной ладонью лоб и глаза, и я вижу, как ему хочется остаться одному, запереть дверь, растянуться на белой кушетке, закрыть глаза, забыть, что он не бог…

- Спасибо… - вежливо говорю я и аккуратно, стараясь не стучать каблуками, выхожу из кабинета.

И тихо иду опять по коридору мимо множества дверей. И думаю: за каждой этой дверью в этом бесконечном, безысходном коридоре – ожидание и надежда, ожидание и надежда…

На улице косое солнце вспыхивает в лужах, играет в листве, всё моё существо тянется к нему, словно я сама вдруг выздоровела после тяжёлой болезни, я иду торопливо через двор, обходя красиво засыпанные листьями лужи, и мне кажется, что из каждого окна мне смотрят вслед...

* * *

Дома всё спокойно. Мирно, привычно. Уютно, надёжно. Только ворох одежды на диване говорит о моём утреннем смятении и судорожном броске в прошлое.

Я убираю вешалки с платьями и блузками, расправляю их в шкафу аккуратно, тщательно, словно хочу стереть все намёки на сегодняшнее утро. Странно это. Странно, что мне хочется всё скрыть. Не было такого никогда. За всё время семейной жизни у меня не было желания скрыть что-то от Сани. А вот сейчас есть. Словно я – это не я…

Достаю из сумочки открытку, чтобы тоже её куда-то деть и опять думаю: нет, это не я. Не свойственно мне это – куда-то что-то прятать, девать, скрывать… Ну, лежала бы в сумке какая-то открытка и лежала. Кому она там нужна - да никому, никто из моих домашних по сумкам не шастает. Да я и не считала, что у меня в сумке может лежать что-то подозрительное. И никто не считал.

Да и не лежало там никогда ничего подозрительного! В том-то и дело! Только вот сейчас… Но почему, почему? Ну, ничего же там нет особенного, в этой короткой надписи…

Я перечитываю открытку. «Здравствуй, Фиалка». Нет, неправда – есть. Есть что-то в этом особенное, уже вот в этих двух словах что-то такое, что заставляет сердце жить по-другому…

Я представляю, что открытку читает Катька. «Мама! Это что ещё за Фиалка?» Катьке даже в голову не придёт, что это может быть для меня, обо мне. Что это могу быть я…

Ну и лучше, чтобы и не пришло совсем. Пока она в пике свои непримиримых тринадцати лет. Пусть лучше уроки учит, о школе пусть думает… Да, да, пусть лучше это к ней не попадётся. Пока. А может быть – никогда.

Я решительно становлюсь на колени перед шкафом, открываю нижнюю секцию, вытаскиваю старые школьные свои альбомы, запихиваю открытку в середину. Вот так хорошо - сюда уже точно никто не полезет. Хотя ужасно глупо, ужасно. Ничего же в ней нет особенного, в этой открытке - ни лирики, ни интимностей, ни даже какой-то ностальгии. Почти деловой текст.

Значит, всё, что я хочу спрятать – это не в открытке? Это во мне?