И светлые песни Грига... Зима.

Глава 2

Меня будит длинный солнечный звонок. Это кто? Саня? Да ведь он уже здесь... был... во сне...
Я поднимаюсь и слепо топаю на звон, по дороге вижу себя в зеркале - о-о-о, вот это вид, картина маслом "Конченая жизнь Коломбины", розовый период Пикассо, государственный русский музей…
Стирая на ходу платком чёрно-синие пятна туши под глазами, иду открывать. В голове светло, спокойно, легко. Все пейте как можно больше чаю с мёдом!
Боже, это моя Эмка! Но в каком виде… Я оторопело отступаю, и она впадает через порог. Её элегантная норковая шляпка где-то на боку, шёлковый шарф выбился и подметает пол, перчатки в руках, глаза в пол-лица.
- Спаси-и-и! - она падает на стул и обессиленно стонет. - Умираю! - стонет она и закатывается хохотом.
- Ты чего? - спрашиваю я, - в чём дело?
- Там жених!
- Где?
-Там, там, на перекрёстке! – машет она рукой.
- Зооман?
- Нет, другой совсем...
- Что, хочет убить тебя из ревности?
- Нет, хочет пойти со мной в кино.
- Ну и иди!
- Ты что! Он как мешок! И ниже меня ростом.
Она сбрасывает пальто - на ней табачного цвета трикотажное платье в обтяжку с кожаным поясом, украшенном янтариками, снимает шляпу - из-под неё падает волна тёмных, с ртутным отблеском волос - и идёт к телевизору. А я смотрю на неё. Дурак всё-таки мотогонщик...
- Умоляю, придумай что-нибудь! Прицепился около остановки. И главное, сразу - в кино! И главное, уже с билетами!
- Ты что, отказаться не могла?
- А я отказывалась! - переходит в наступление Эмка. - Я откручивалась! А он знаешь, какой!.. Ну ступай, скажи ему что-нибудь...
- В чём? Видишь, какие брюки. Все мятые теперь… И утюг сожгла.
- Фу, иди так. Он всё равно как мешок, ничего не заметит...

Я, кряхтя, меняю брюки на тёплую юбку, кряхтя, обуваюсь, нахлобучиваю ушанку, затягиваю ремень на пальто, Эмка болтает - и вдруг замираю:
- Единорога твоего сейчас встретила. Идёт, а за пазухой котёнок, ма-аленький такой, вот такусенький, и орёт дурным голосом, в смысле, котёнок орёт, а Санька смеётся... Ну, собралась? Придумай, лапочка, что-нибудь. Я у тебя посижу, надоели все до смерти. Сейчас по второй программе Рытхэу "Самые красивые корабли", давай бегом, будем вместе смотреть...

Я выхожу на улицу. Темно, метёт. Здорово я дрыхла. И Эмка не дала мне опомниться. Что опомниться - умыться... Ну, где там её жених-мешок? Пых - сноп снежинок мне в лицо. А днём какое солнышко сияло... Не моё. И метелица эта не моя, и котёнок этот... И зачем он ему и куда его нёс - ничего не знаю и теперь уже не узнаю...
Вот он, под фонарём, жених. Никакой не мешок, обыкновенный гражданин, уже запорошенный и малость озабоченный. Элегантный, узкие ботиночки в снегу. Покачиваясь на каблуках, подхожу к нему эдакой беспризорницей: руки по локоть в карманах, сама по уши в шарфе.
- Вы Эмму ждёте? А она не придёт.
Молчит. Стабилизируется. Я прихожу ему на помощь:
- Она просила меня передать, что не придёт. Она не сможет. И просила извинить её.
- Да?..

У него неожиданно беспомощные глаза. Очкарик, что ли? Или расстроился?
- А мы вот в кино собрались...
Развожу руками: мол я здесь ни при чём, у меня вообще грипп.
- А может быть, вы со мной пойдёте? - вдруг с надеждой говорит он. - Жаль, билеты пропадут...
И сник, испугавшись чего-то. Да ещё этим извиняющийся тон... как будто он в чём-то виноват. Вот вредина Эмка! Могла бы уж и сходить, не маять человека. Тем более, пояс с янтарём надела.
- Или вы тоже заняты?
Я не могу смотреть, как человек расстраивается. Это мой большой недостаток.
- Ага, - говорю я. - То есть, да. То есть, я ужасно занята, но...
Но дело в том, что я совершено не умею отказывать. Особенно беспомощным псевдоочкарикам. А он уже смотрит на меня с надеждой, и я не знаю, что ещё придумать. Я начинаю топтаться, как коняшка, и, как коняшка, рыть снег то правым, то левым копытом. То есть, каблуком. А он не видит, что я в замешательстве. Обрадовался, воспрянул. Ну, Эмка, зараза такая!..
- Вы... Вы извините мою настойчивость... У вас, возможно другие планы...
- Возьмите меня под руку! - командую я, не в силах больше этого выносить. - Пошли. Держите крепко, у меня температура, я в любой момент могу упасть!

У него в глазах ужас, но под руку берёт и ведёт осторожненько, бережно. А я сразу представляю на его месте Саню. Вот кого бы уже давно тут не было. Только клочки порванных билетов на снегу. Не пришла - ну, и всё, до свиданья, прощай... Ну вот почему, почему! Одни всё рвут на месте, даже не подумав, даже не стараясь понять, а другие ждут, надеются, верят... И я иду с тоской в душе, иду в кино с чужим женихом, а снег в лицо горстями - пых, пых - холодно и колко.

- Как вас хоть зовут?
- Слава, - говорит он доверчиво.

Я кошусь на его руку, что это она какая-то совсем невесомая в замшевой перчаточке.

- А вам, Слава, необязательно знать моё имя?

Кажется, он здорово смутился.

- Простите...
- Меня зовут Ия. И-я. Или Ио. Это по-гречески. Кому как нравится, - говорю я.

Сане нравилось Ио, и мне сейчас сладко и больно повторять это своё греческое имя своему неожиданному деликатному спутнику.

- Так звали возлюбленную Зевса. Зевсу пришлось превратить её в корову, чтобы не быть скомпрометированным перед Герой, супругой, и...

...Ио, лети! - кричал Саня и кидал меня с размаху в речку, стоя по пояс в воде... я, зажмурившись, с визгом падала в солнечную воду, вода расступалась тысячей сияющих брызг...

- Получается, Ио - по-гречески корова...

...Я клала мокрую руку на Санино плечо, оно было смуглым, гладким, как валунок, и горячим даже в воде. Мы плыли на солнце. Всегда, всегда он меня куда-то звал…

- Мм, видите ли, - вежливо говорит Слава, - я, собственно, в некотором роде знаком с этой историей, точнее сказать, мифом. Я специализируюсь в области античной литературы.