И светлые песни Грига... Зима.

Глава 5

 На следующий день у меня опять подскакивает температура. Ненамного, но Эмка ругается последними словами. Я, закутанная в плед и с завязанным горлом, помалкиваю. Отбушевав, Эмка присаживается ко мне на тахту. На ней сегодня глухое чёрное платье, серебряный кулон на шее, лак на ногтях тоже почти чёрный с серебряной пыльцой. Ох, Эмка-эстетка…
- Эм, ты так на работу ходила?
- Ну да.
- Мужчины ваши замертво не падают?
- Ничего, им за вредность платят. Ну, рассказывай, что молчишь. Опять целовалась?

- Ничего не целовалась. Чай пили. Танцевали танго.
- Он умеет танго танцевать? – Эмка даже подскакивает.
- А я умею танго танцевать? - парирую я. - Кстати, не знаю, что за облако тебе примерещилось. Достойный претендент на твою руку. Интеллигентный, начитанный. Воспитанный. Может, сваты дурные были?
- Какие сваты?
- Как какие? Это разве не жених? Ты сказала: жених.
- Потенциальный, - кивает Эмка и высыпает из пакета на стол дежурные апельсины.
- Так тебя сватали или нет? Чёрт тебя дери…
- Я тебя умоляю! – Эмка на шесть частей надрезает ножом апельсинную шкурку и начинает раскрывать её красиво, как кувшинку. – Ты же не слушаешь, растворилась в своём Единороге… Была пьянка у нас на работе на старый новый год. И Маринка, которая никак не успокоится насчёт моего свободного сердца, привела под занавес какого-то своего на седьмом киселе троюродного зятя, который, в свою очередь, был со Славой. Мальчики посидели полчаса, потом пошли меня провожать. На прощанье как обычно – трали-вали, давайте в театр, давайте на концерт, в кино, в кабак, в библиотеку. Я согласилась сразу на всё и смылась.
- Понятно, - говорю я, - я думала, были сваты.
- Сваты в другой раз, – машет рукой Эмка и чистит очередной апельсин - Не, ну Маринку-то запросто можно посчитать свахой, - решает она, - она всю биографию его расписала научно вместе с имуществом. Ты вот у него была - а я не была, но зато я знаю, где он работает, сколько получает, какая у него квартира, когда он женился и когда развёлся. Всё знаю. А ты не знаешь. Ешь, давай витамины... 
Она красиво, художественно разламывает апельсин на дольки внутри кувшинки и подвигает мне поближе. Я смотрю на такие белые её пальцы и задумчиво говорю:
- Эм, выходи за Славу замуж.
- Выйду, - обещает Эмка. – Как только ты перестанешь кружить ему голову, моему Славе.
- Нет, серьёзно. Ты же нравишься ему.
- Вот именно. Он от меня без ума. А ты что делаешь? Разлучница. Отравить тебя что ли?..
Она обнимает меня одной рукой за шею и прижимается гладкой яблочной щекой. Сквозь апельсин от неё пахнет розой.
- Слушай, а пошли они все в баню! – вдруг решает она. - Все Славы, все Григи эти… Ну их всех к чёрту! Давай уедем куда-нибудь вместе. Или уплывём? Давай летом по Волге махнём? Такая красота… Будем плыть долго-долго, берега зелёные, река синяя, пароход белый-белый, наденешь своё красное платье, и я тебя нарисую на палубе, на солнышке, в плетёном кресле, в стиле Кончаловского. И так и будет называться: «Лето. Ия.»
- Да, уплывёшь с тобой… - размягчённо говорю я. – За тобой тут же ухажёров целый хвост построится. И буду я сидеть одна в плетёном кресле. Да ещё в красном платье. Как дура.
Эмка смеётся и закуривает сигарету.
- Нет, - говорит она, отмахивая дым, - уехать. Уплыть. Чтобы никто не мешал думать, творить, рисовать. Чем я занимаюсь, чем? В моём возрасте Рафаэль написал Мадонну Конестабиле, Гоген объехал весь свет, Айвазовский отправился в Рим уже художником, а я? Надо было мне делать свои две тысячи эскизов, чтобы сидеть и сочинять, в какой цвет покрасить кабинет какому-нибудь старому грибу, который уже и цветов-то не различает… Мне рисовать нужно.
- Рисуй меня, - говорю я. – Прямо сейчас. С завязанной шеей, с разбитым сердцем. Будет называться «Ия. Февраль»
Эмка фыркает:
- Будет называться: «Ия. Февраль. Достать чернил, три носовых платка и плакать всем вместе» 
Я невесело усмехаюсь.
- А я бы твоего Грига нарисовала, – оживляется Эмка. - Если бы он не был таким ненормальным. Впрочем, если бы он был нормальным – возможно мне и рисовать бы не захотелось. А так-то, конечно… Высокий, красивый, гордый... фа-фа-фа единорог… - Она виртуозно помахивает свободной рукой, изображая, какой он гордый единорог.
Поразительно: когда Эмка говорит о Сане, это почти не тревожит мою рану. Даже как будто легче становится. Я словно удостоверяюсь, что он есть на свете, что вовсе я его не придумала, что он живой, и ходит здесь где-то рядом, что он встречает иногда Эмку и в ней – частицу меня.

- А Наташка моя сказала, - вспоминаю я, – что он похож на Трубадура из «Бременских музыкантов».
- Ну ты-то, понятно, принцесса, - говорит Эмка, - в своём красном платье. А он... 
Какое-то время она смотрит сквозь меня, подняв соболиную бровь - сопоставляет с Трубадуром. 
– Похож, - говорит она наконец. – Такой же охламон. Только на гитаре и бренчать.
- Тебе же нравилось, - ядовито говорю я. – Сама говорила, что он классно бардов поёт.
- Ну, поёт-то он классно… - говорит Эмка двусмысленно. - Бардов. - Она делает вдохновенное лицо. - «И светлые песни Грига переполняют их» - декламирует она с сарказмом. - Слушай, а он вообще хороший любовник? – она поворачивается ко мне, картинно держа на отлёте сигарету.
- Ой, фу! – кричу я, – Что за вопрос, нахалка!
- А что такого-то? - Эмка ставит на меня свои русалочьи глаза. – Интересно же. Красивый парень… Просто интересно… ну, скажи!
- Ну, я не знаю… - я насупливаюсь и зарываюсь поглубже в плед.
- Ну так сравни! – призывает Эмка, и я даже выныриваю из пледа.
- Сравнить?! – изумлённо говорю я.
- Ну да, - пожимает плечами Эмка. - Такая возможность. У него пустая хата. У тебя пустая хата. Ты сама говоришь: интересный, начитанный. Целовались, танцевали…
- Ты дура? – с огромным наслаждением спрашиваю я. – Ты дура, да? Иди, давай, домой. И апельсины свои забери.
- Не, не пойду, - Эмка удобно вытягивает длинные ноги в кружевных колготках. - Не пойду я домой, там мамахен-папахен пришли, воспитывать начнут… я у тебя посижу. Давай посмотрим «Самые красивые корабли». Там повторение по четвёртой программе.
- Только глупости не тренди, - ставлю я условие.
Она гасит сигарету и поворачивается ко мне.
- Ну, мне же просто жалко тебя, - говорит она искренне. – Я хочу тебя как-то развеселить. Или хоть разозлить. Я уже не могу на это смотреть. Понимаешь? Просто не могу смотреть. На тебе лица нет. Ведь домотает тебя этот Трубадур единорожистый. Уже домотал. Так же нельзя, ты вся извелась… Такое впечатление, что у тебя кончилась жизнь. Ну возьми и помирись ты с ним, если так плохо. Позвони ему.
- Понимаешь, - говорю я с трудом, - он помирится. Только ничего не изменится. Ты правильно сказала: он пойдёт дальше, потому что для него главное будущее. А я останусь в настоящем. То есть, для него - в прошлом. И я всегда буду для него в прошлом. Потому что он всегда идёт на шаг вперёд. Он меня тащит за собой. И пока между нами нет разногласий – всё прекрасно, я лечу за ним и успеваю. Но когда появляются разногласия, он уходит от них в будущее. А я не могу уйти и остаюсь в прошлом. Я уже не успеваю, я торможу. А его будущее зовёт.
- Это ты сама придумала? – помолчав, спрашивает Эмка с уважением.
- Да. После твоих слов. Я думала-думала и всё поняла. Только что делать дальше - не знаю.
- Что делать-что делать, - говорит Эмка, - плюнуть надо. И жить дальше.
Мы какое-то время молчим и смотрим на Эмкины ноги. На платье у неё шикарный разрез, и ажурные чёрные колготки с серебряной искрой и серебряной орхидеей над щиколоткой видны во всей красе, внизу это великолепие увенчивают две огромные растоптанные домашние шлёпанцы моего папы.
- Ну, вот ты плюнула, - говорю я. – И живёшь дальше. И что? Сильно счастливая стала?
Эмка отводит глаза и молчит. И я молчу. Мы обе одновременно вздыхаем.
- Ты права, - невесело говорит Эмка. – Ты права, не стала я счастливее. Но это не значит, что надо отрекаться от жизни. Просто… просто самые красивые корабли – это те, что проходят мимо. И ничего с этим не поделаешь. А у тебя есть выход - жить с ним в его будущем. 
Она встаёт и идёт к телевизору. А я отламываю апельсиновую дольку и плотнее закутываюсь в плед. Самые красивые корабли – это те, что проходят мимо. Может быть, так и есть. Только невозможно, невозможно, совершенно невозможно привыкнуть, что мы – врозь. Что я живу без него – да, живу как-то - уже десятый день…