И светлые песни Грига... Зима.

Глава 9.

- Слава, ну давай я хоть порядок у тебя здесь наведу!

- Ия, ничего, пожалуйста, не трогай!

Слава в прихожей уже пятнадцать минут ищет отвёртку, которую я убрала после починки утюга куда-то на «видное место, чтобы сразу можно было найти». Я - на коленях перед шкафом.

- Слава, а давай все синенькие книжки на одну полку, все жёлтенькие – на другую… Не хочешь? Ну давай я литературоведение в одну кучу, художественную в другую, а журналы все вниз. А тут будет зарубежка, а тут – наша, давай?

Я раздвигаю руками тугие тома, и мне на колени, освобождённая, выпархивает фотография. Я её беру и вижу прелестную блондинку с разлитыми по плечам волосами. Чёткие тёмные брови, суженные улыбкой искрящиеся глаза, лицо легко покоится на руках, на пальцах всё кольца, кольца…

- Слава! – радостно удивляюсь я. – Какая милая! Кто это?

Слава подходит, берёт фотографию и назад не отдаёт – кладёт на стол.

- Это Нина, - говорит он. – Жена моя.

Он опять удаляется в прихожую, а я ошеломлённо остаюсь сидеть, где сидела. Ну и ну, вот это да… А я-то, я-то почему-то представляла его жену немолодой, суховатой, правильной особой. А она, оказывается, вон какая – юная, весёлая… Ну и ну!

И Слава теперь для меня - новый, и мне хочется побежать в прихожую и хорошенько на него новыми глазами посмотреть, и на языке вертятся тысяча вопросов, которые задать нельзя.

Но он неожиданно заговаривает сам, полчаса спустя, когда я в кухне в качестве подмастерья помогаю ему готовить ужин. Только-только я получила задание нашинковать свёклу – и вдруг:

- Ия, думаешь, сколько лет ей было, когда мы поженились?

- Сколько?

- Шестнадцать.

- О-о! Ничего себе! А тебе?

- Двадцать три. Я был влюблён, как Ромео. Так всё молниеносно-красиво было это тогда…

Мне не до свёклы. Я затаённо молчу и во все глаза смотрю на его затылок, радуясь, что он стоит ко мне спиной и моля, чтобы он не замолчал.

- Где-то в начале мая, меня как молодого специалиста и аспиранта, взяли на работе за бока: иди в школу, читай лекцию. Я пошёл, прочёл. После лекции – танцы. Я уже собрался потихоньку исчезнуть, как вижу – летит меня приглашать такая блондиночка, длинноногая, лёгкая – балерина… И я не посмел ей отказать. Потанцевал я, Ия, с этой балериной вечер – и умер. У неё на носу экзамены на аттестат зрелости, а у нас начинает полыхать головокружительный роман. Наутро после выпускного бала она объявляет дома, что выходит замуж. Её семья в шоке. Она в слезах. Я – в смятении… Её папа, главный инженер крупного комбината, топает ногами и хочет меня убить. Её мама бежит знакомиться с моей мамой, чтобы совместно вразумить детей. А моя мама очень кстати только что уехала в Чехословакию в составе делегации в рамках содружества с городом-побратимом. В общем, родители её мне не отдавали, ходили жаловаться в институт, ректору, отправили её к родственникам куда-то в деревню, спрятали в общем. Через два дня она оттуда сбежала. Обманула всех, сказала, что идёт с подружками на пруд купаться, а сама ускользнула на вокзал и вернулась сюда в чём была. Пришла и смеётся: я, говорит, насовсем. А в сумочке – зубная щётка, купальник, два яблока и «Пармская обитель». Съели мы с ней по яблоку и зажили вместе. А через две недели ей уже и семнадцать лет исполнилось… И тут приехала моя мама и всех помирила. Нинин папа угомонился и сказал: Может, хоть учиться её заставит… И от нас отстали.

 Он поворачивается ко мне:

- Где же свёкла?

- Ой! Сейчас… Я заслушалась… Какая история…

Что история! Как он говорил об этом. Я не видела его лица, но всё время чувствовала его улыбку.

- Слава, - я решаюсь, – ты… ты так говорил тепло. Почему же вы не вместе…

- Видишь ли, - и я замираю над своей свёклой, благодарная за то, что он никогда не отмалчивается. - Иногда случается так, что любовь уходит. Ей что-то не нравится. Может быть, ей чего-то не хватает. Света или тепла. В общем, она разворачивается и покидает пару, которая не умеет её удержать. И люди, прежде очарованные друг другом, видят друг друга без корон, без крыльев, без сияния...

- И что же? – не унимаюсь я. - В этом же нет ничего ужасного.

- Да, ничего в этом нет ужасного, кроме того, что какие-то другие, более сильные впечатления могут взять и вытеснить прежнее. Мы оба были очень молодыми. Детей было заводить рано, ей нужно было учиться, я тоже учился в аспирантуре… В общем, в один прекрасный день моя Нина мне сказала: нам надо расставаться, пока мы ещё друг к другу хорошо относимся. Мудрой она оказалась женщиной, несмотря на молодость.

Он поворачивается ко мне:

- Закрой рот. – А рот у меня закрыт. – И где твоя продукция, Фиалка Халтурьевна?

Мы возвращаемся в комнату, и я не могу удержаться и опять беру фото и смотрю на обворожительное лицо.

- Не понимаю, - говорю я упрямо, - не понимаю, как можно такую – и вдруг разлюбить. А… а что с ней сейчас? Где она, ты не знаешь?

- Конечно, знаю. У неё всё хорошо.

- Так ты… видишь её? – удивляюсь я.

- Вижу. Почти каждый день, - говорит Слава. – В столовой.

Я молча смотрю на него, вытаращив глаза. Он начинает смеяться.

- Мы работаем в одном институте, - говорит он.

- Да-а? Вот это да…. Но… а… тогда почему…

- Так... - он забирает фотографию и кладёт подальше от меня. – А ну-ка, дай мне свою руку!

Я бесстрашно кладу свою руку в его ладонь, и он привлекает меня и сажает рядом с собой на диван.

- Ия, скажи, тебе хорошо со мной?

Вот оно. Теперь всё. Я выпрямляюсь. Вот он, час расплаты, и теперь никуда не денешься. Не отсмеёшься, не отвертишься. Я молчу не от неожиданности – я подсознательно этого ждала – я просто выбираю верную интонацию. И, глядя в его изумительно синие глаза, я очень честно говорю:

- Да, мне хорошо с тобой.

И вижу, как в синеве глаз мелькает тень, и лицо теряет мягкость, словно армируется определённостью. Значит, правильную я выбрала интонацию…