И только сердце знает

Глава 10. От любви к ненависти

Впечатление трагической смерти отца и потрясающие ощущения, вынесенные Мэри, при его погребении были так ужасны, что совершенно надломили её.

За больной, расслабленной женщиной ухаживала Ирма.

Страх за участь старого Боба еще более ухудшил её состояние.

Ирма была так убеждена в невинности старого слуги, что все падающие на него подозрения не могли поколебать её веры в эту невинность.

Несмотря на это, Боб продолжал содержаться в тюрьме, и все его, среди рыданий, даваемые уверения, возбуждали мало доверия, хотя доказательств его виновности до сих пор еще не находилось.

Кинжал, подходящий к найденному футляру, которым было произведено страшное злодеяние не был еще открыт; о самом злодее также не имелось никаких сведений.

Ирма со сострадательной заботливостью вся отдалась уходу за Мэри и день и ночь бдела над ней, что скоро создало между двумя женщинами глубокую связь и посеяло в сердце Мэри горячую дружбу и благодарность. Но по мере того, что сердечное влечение Ирмы к Мэри усиливалось, её мрачный ужас перед Артуром все возрастал, и она бежала бы из этого дома, где должна была встречаться с ним, если бы не была связана необходимостью для Мэри её присутствия.

Мысли её часто уносились вдаль, в маленький домик, где она приютила своего ребенка, своё всё, что у неё было, у вдовы Брук, которая за плату и ласковое слово согласилась взять к себе маленькую Лидди.

Ирма не имела еще до сих пор возможности навестить её, и с каждым часом возрастало её нетерпение увидать ребенка, к которому рвалось её сердце.

 — Ирма, скажите мне только одно, — обратилась к ней Мэри, глядя на нее своими большими глазами, — я никогда, никогда не буду в состоянии забыть этого страшного зрелища!.. Кто это сделал? Кто убил моего отца!

 — Заставьте себя заснуть хоть часок, — мистрис Гулд, — сказала Ирма с нежностью, — смотрите, уже вечер настал, отгоните от себя эти мучительные картины и мысли!

 — Разве я могу их отогнать? Я не знаю, что меня так невыразимо терзает! Все мои мысли, всегда, каждую минуту сосредоточены на одном… кто убийца? Какой-то таинственный ужас не дает мне покоя, Ирма… бедный, бедный Боб!

 — Его невинность рано или поздно выйдет на свет Божий, мистрис Гулд.

 — Будем на это надеяться Ирма, я молюсь об этом. Но подозрение, которое пало на него из-за ключа даже меня заставляет недоумевать, а в каждом другом человеке оно должно поддерживать мысль в виновности Боба, потому что ведь один только Боб мог завладеть ключом, которого мой отец никогда не выпускал из рук.

 — Это непостижимая тайна! Был только один ключ…

 — Нет, Ирма, ключей было два.

 — Два? — спросила Ирма и широко раскрытыми глазами взглянула на Мэри.

 — Один ключ был у моего отца другой у меня.

 — У вас?

 — Кроме этих ключей других не было.

 — А ваш ключ цел, — мистрис Гулд?

 — Он лежит в моем письменном столе.

Ирма точно окаменела в каком-то особенном ощущении… было это предчувствие, догадка или ужас?

 — А так как у одной меня есть другой ключ, то о нем не должно быть речи, — продолжала Мэри, — все вертится вокруг того ключа, который был у моего отца. А убийца ведь не мог воспользоваться им, потому что не мог бы положить его опять на прежнее место… мой рассудок теряется, я больше не знаю, что думать, и это необъяснимое тайное ощущение страха, которое не покидает меня, ужасно! Ирма, оно невыразимо мучительно! Кто убийца моего отца? Кто же, потому что я знаю это не может быть Боб.

Ирма сидела в оцепенении, и слушала.

 — Отгоните пока эти мысли, мистрис Гулд, — произнесла она наконец, хотя и сама была под гнетом ужасающей тайны и перед ней вставал призрак убийцы, — думайте только о том, что мистер Смит любил вас, и что оттуда, где для него уже нет тайн, он желает для вас успокоения и надежды… А разве смерть уже так страшна, мистрис Гулд? В ней освобождение, она ведет нас к покою…

— Да, Ирма, да… — прошептала больная, и, полным любви движением взяла руку Ирмы.

Могла ли она себе представить, какая таинственная связь была между ней и этой женщиной, которая за ней так нежно ухаживала?

Наконец Ирма увидела, что Мэри закрыла усталые глаза и впала в легкую дремоту.

Она осторожно положила руку больной, которую до сих пор еще держала в своей руке, на теплое одеяло, которым она была покрыта, и тихо встала.

Одну минуту она стояла неподвижно.

Слабый свет лампы, падающий на её лицо, освещал черты принявшие сосредоточенное, мрачное выражение.

Но вдруг, мысли её отклонились и перешли к тому, единственному, что для неё теперь существовала, к её ребенку. Ее неудержимо влекло к нему. Она решила воспользоваться сном Мэри, чтоб повидать свое дитя, заключить его в своих объятиях и покрыть поцелуями; она хотела поднять свой дух наслаждением этого обладания, и взглядом на обожаемое личико разогнать ужасающие картины и мысли, которые здесь, в этом доме беспощадно её преследовали.

Тихо она прошла по ковру к двери, еще раз обернулась, чтоб взглянуть на дремавшую больную.

Убедившись, что последняя спит, она осторожно открыла дверь. В коридоре никого не было. Закрыв дверь за собой она теперь уже скорыми шагами направилась к своей комнате, находящейся в другом конце прохода.

В ту минуту, как она хотела переступить порог, из её груди вырвался полусдавленный крик.

В темной комнате она увидала представшую перед ней черную тень, и вот, эта тень стала уже к ней подвигаться. Холодная, влажная рука схватила её руку.

 — Молчи, — сказал глубокий сдерживаемый голос.

 — Отпустите! — закричала Ирма, овладевшая своим испугом. — Отпустите, или я зову на помощь! Она старалась вырвать свою руку из рук черной тени.

Эта тень так страшно напоминала ей тот призрак, который она только что видела в своем воображении, что ей казалось она чувствовала, как волосы поднимаются на её голове. Но вот она вырвалась.