И только сердце знает

Глава 13. Американская дуэль

Полковник Роджерс сидел в это утро в своем служебном кабинете, и только что приступил к допросу слуги Боба, который, однако, оказался таким спокойным, после того что среди горячих слез уверял в своей невинности, что Роджерс проникнувшийся состраданием, отдал приказание снова увести его.

Он сидел, задумчиво глядя перед собой, держа в руке бумагу с показаниями старика.

 — Футляр кинжала… про себя проговорил он, кладя лист показаний на свой большой письменный стол. — Этот футляр и ключ, вот два главнейших пункта этой ужасной трагедии, было только два ключа… одним обладал убитый, другим его дочь… я готов поклясться моей загробной жизнью, что этот старый Боб не убийца! Разве этот мягкосердечный старик способен вонзить кинжал в грудь человека!

Много, преступников я уже видел и допрашивал на своем веку, и хитрых, и грубых; передо мной стояли здесь и такие, которые рыдали от раскаяния, или из хитрости… но нет, этот Боб Гарден не преступник.

 — Футляр кинжала, — продолжал Роджерс, после маленькой остановки, какое его происхождение? Он не здешней работы и верно принадлежал человеку, который привез его из Германии. Где кинжал который был в нем? Я боюсь, что…

В эту минуту монолог полковника с самим собой, был прерван. Постучали в дверь.

Слуга открыл ее держа в руке письмо.

Роджерс обернулся.

 — Мне письмо? — спросил он.

 — Это письмо блуждает уже с утра, по неточности адреса, — ответил слуга, и подав Роджерсу письмо удалился.

Полковник бросил беглый взгляд на почерк. В нем мгновенно пробежала мысль об Ирме, образ которой все еще был жив в его сердце. Этот дрожащий женский почерк напомнил ему покинутую, которая отклонила его руку, потому что считала себя связанной с тем, который бросил ее.

Торопливо, полный ожидания Роджерс открыл конверт.

Он вынул из него письмо и стал читать.

По выражению его серьезного, красивого лица можно было судить о впечатлении, произведенном на него полученными строками.

Он вскочил.

 — Я считаю часы, — прочел он вслух. — Вы придете, я знаю вы не покинете вашу благодарную Ирму Нордгейм…

 — И бедная ждет, уже с раннего утра, ждет моего прихода, а теперь уж полдень… она думает, что я не приду… нет, бедное, покинутое созданье, ты не права, если усомнилась во мне и в моей помощи! Я иду, иду сейчас же!

Роджерс надел свое форменное пальто и фуражку.

 — Ребёнок украден… — говорил он про себя, — и есть человек, который знает где он находится… как совместить это? Бедная, все складывается против неё! И именно в доме Гулда она компаньонкой… как она должна ждать теперь! Как трепещет её сердце в смертельном страхе за ребенка! Но кому же, чёрт возьми, была выгода отнять у неё дочь, её последнее, как пишет она.

Роджерс вышел из своего кабинета и пошел через гауптвахту на улицу.

Он спешил к дому Гулда.

 — Она хочет назвать мне имя человека, — продолжал он дорогой свое рассуждение, — она пишет, что свободна, что ненавидит и презирает того презренного, который бросил её… да, да, я приду к тебе на помощь, бедная, так тяжко испытанная женщина, я протяну тебе руку, я буду искать твоего ребенка, твою милую девочку… мне стало легко и радостно на душе, я ожил… Ты свободна, ты порвала цепи, которые связывали тебя с этим подлецом… Благодарение Богу! Теперь и для тебя настанет другая, счастливая жизнь. Моей первой задачей будет возвратить тебе твоего ребенка, вернуть его твоим материнским объятиям. А потом. — я еще раз протяну тебе руку и предложу тебе беззаботную будущность, потому что я люблю тебя и обладание тобой будет моим блаженством?

Роджерс подходил к цели… Он был в большом возбуждении, когда входил в доме Гулда.

На верху ему вышел на встречу лакей, которому он приказал доложить о себе мистеру Гулду.

Лицо Артура покрылось бледностью, когда ему сказали, что полковник Роджерс желает его видеть.

Но он скоро оправился и приказал просить его.

Надменно, холодно, почти пренебрежительно обернулся он к Роджерсу, когда последний, войдя в комнату, вежливо, но сухо ему поклонился.

Мрачный пронзительный взгляд Артура встретился с взглядом полковника, обращенным на него открыто, без недоверчивости.

 — Что вам угодно от меня? — спросил Артур.

 — Вы имеете в вашем доме компаньонку, мистер Гулд, — отвечал Роджерс, немку, мистрис Нордгейм.

Выжидательное выражение взгляда Артура теперь изменилось.

 — Ну… и что же… сказал он коротко.

 — Мистрис Нордгейм только что обратилась к моему содействию относительно похищенного у неё ребенка.

 — Ах, да не верьте же этой авантюристке, — сказал Артур презрительным тоном, — это совсем невменяемая особа, которая непозволительно обременяет нас своими семейными делами.

 — Вы ошибаетесь, мистер Гулд, — сказал Роджерс выпрямляясь. — Ваш резкий приговор не отвечает действительным обстоятельствам, мистрис Нордгейм не авантюристка, не может также быть названа невменяемой; она несчастная, отданная в жертву нищете низким негодяем, она…

 — Что мне до этого за дело, — досадливо и презрительно перебил Артур полковника, — избавьте меня от дел этой барышни, этой сумасшедшей!

 — Мистер Гулд… я нахожусь здесь в качестве представителя этой дамы, — сказал Роджерс, дрожащим от гнева голосом, — я её защитник — и объявляю вам это!

Дьявольская усмешка передернула губы Артура.

 — Так! В самом деле! — произнес он насмешливо, — но во всяком случае это ничего не изменяет, почтеннейший. То, что происходит между вами и этой дамой мне безразлично.

 — Между мной и этой дамой не происходит ничего другого-ка кто, что я своим долгом считаю принять в ней участие.

 — Это участие не сделает вам чести, почтеннейший.

 — Я запрещаю вам обращаться ко мне в презрительных выражениях! — воскликнул наконец Роджерс, и весь его сдерживаемый гнев вылился наружу, — и я также запрещаю вам выражать сомнения в чести этой дамы, и говорить о ней в оскорбительном для неё тоне, потому, что этим вы оскорбляете и меня!