И только сердце знает

Глава 34. Подслушаны.

Роджерсу готовилась на следующий день приятная неожиданность.

Между тем как он и Бернард, пользуясь на ферме широким гостеприимством Линкольна, теперь совсем изменившегося, ожидали минуты когда им удастся завладеть Нордгеймом и женщиной в синей вуали, на ферму приближалась Ирма с своим ребенком.

После долгих странствований, она наконец нашла здесь большое поместье, в котором решила искать убежища для отдыха.

Генриетта была на дворе в то время, как подходила Ирма, ведя за ручку свою изнемогающую от усталости девочку.

Она стала просить фермершу дать ей приют так как у неё не было сил идти дальше.

Генриетта охотно согласилась принять бедную, бледную женщину, казавшуюся почти нищей и предложила Ирме следовать за ней, сама взяв на руки её ребенка.

В обширной столовой находились Линкольн, Роджерс и Бернард, только что вместе отобедавшие.

Разговор шел о Нордгейме, которого они все надеялись дождаться.

Дверь отворилась и вошла Генриетта.

Когда Роджерс увидел девочку на руках её, а за ней предстали перед ним дорогие черты Ирмы, он поднялся с таким волнением, которое доказывало, как глубоко дорога ему была та, которую вела за собой Генриетта.

 — Великий Боже… Ирма? — воскликнул он и стремительно приблизился к ней протягивая ей руки. — Вас ли я опять вижу… и вы нашли вашего ребенка!

Ирма покраснела от испуга.

Она не подумала о возможности встречи с тем, от которого убежала, убежала под влиянием глубокой обиды за несправедливость… и она все еще любила его…

Любила, хотя и твердо решила от него отказаться.

Она опустила глаза.

 — Каким образом вы здесь? — воскликнул Роджерс глубоко обрадованный. — Благодарение Всевышнему, что я опять вижу вас!

Генриетта была в изумлении, видя, что Роджерс был знаком с бедной женщиной и встретил ее так, как встречают только дорогое существо.

 — Я не пришла бы сюда, полковник, если бы знала, что найду и вас здесь, — ответила тихо Ирма.

 — Да, я это знаю! Но судьба устроила иначе! Я все знаю, Ирма, я нашел ваше письмо…

Бернард и фермер стояли немыми свидетелями этой необыкновенной встречи.

 — Предложи чужой покушать, — приказал Линкольн, — здесь все еще стоит на столе.

Ирму принудили сесть и подкрепить пищей себя и ребенка.

Бернард спросил о Нордгейме.

Потоком крови залилось лицо Ирмы.

Она рассказала о том, что произошло на Красной мельнице, и о том, как она нашла и унесла своего ребенка.

Это известие поразило Бернарда и Роджерса.

 — Значит эта синьора все-таки была там, и мы сделались жертвами мистификации! — воскликнул Роджерс, который теперь совсем не замечал с каким вниманием следила за ним и за Ирмой Генриетта. — И мы не нашли друг друга, Ирма… и синьора все еще в городе.

 — Этого я не знаю полковник, я спаслась бегством, я тоже не знаю где остался… Нордгейм.

— Он должен быть здесь где-нибудь по близости, мы следим за ним, — сказал Бернард, — мне не дает покоя мысль, что этот негодяй все еще на свободе.

— Вас преследуют, Ирма? Я хочу сказать, преследует ли вас синьора? — спросил Роджерс.

— Я освободила моего ребенка в то время как она была в цирке… это был благоприятный момент… моя бедная девочка была привязана… я должна была перерезать веревки… преследовала ли меня эта страшная женщина, я не знаю.

 — Оставайтесь теперь здесь и забудьте свои тревоги, — сказал Роджерс с нежной заботливостью, — фермер примет и вас в своем доме. А потом мы обсудим, как дальше действовать.

Ирма отведала предложенных ей кушаний, и девочка тоже подкрепилась молоком и хлебом.

Затем Генриетта повела мать и ребенка в прилегающий к большому дому домик, поместила их в одной из комнат и устроила постели.

В это время она завела разговор с Ирмой и выспросила ее где и как последняя познакомилась с полковником.

Ирма отвечала простодушно и откровенно и благодарила фермершу за приют данный ей и её ребенку.

Наконец, спустив еще занавески на окнах, для того чтоб горячее послеобеденное солнце не беспокоило отдыхающих, Генриетта вышла из комнаты и вернулась в большой дом.

Там все еще сидели вместе Бернард, Роджерс и Линкольн, разговаривая о судьбе несчастной женщины, и об Артуре Нордгейме, когда вошла Генриетта и стала внимательно прислушиваться.

Роджерс рассказывал о прошедшем Ирмы и о том, что она была рожденная графиня Гогенштейн, и заметил вдруг насмешливую улыбку Генриетты.

 — Да, вот видите, мистрис Линкольн, — обратился он к ней, — как тяжела была жизнь этой несчастной.

 — Она имеет совершенно вид нищей, — сказала Генриетта.

 — А между тем она родилась графиней.

 — Графиня-нищая! — засмеялась Генриетта, которая не могла обуздать зародившуюся в её сердце ревность. В ней закралось подозрение, что Роджерс и эта чужестранка любили друг друга… и надо же было явиться ей именно теперь, чтоб навсегда отнять у Генриетты её лучезарные надежды.

Фермер молча присутствовал при этом разговоре. Он был угрюмый человек, но способный, на нежное чувство к женщине. Теперь привычным ему резким обрывистым голосом, не обращая никакого внимания на Генриетту, он рассказывал о своем бывшем пребывании на юге и дошел до крайнего возбуждения, говоря о своих черных рабах, которых, по его словам, приходилось арапником принуждать к работе.

Теперь Роджерсу стало ясно откуда происходила грубость этого человека, который в пьяном виде обращался в дикого зверя. Даже и теперь, когда он был трезв, в нем было что-то наводящее ужас. Его голова с огромным лбом, с необыкновенно пронзительными глазами, коротко остриженными волосами, производила на Роджерса впечатление головы быка.

Однако с тех пор, как Роджерс доказал ему, превосходство своей силы, Линкольн изменился относительно него, сделался покорнее.

На этого человека влияла одна только грубая сила. 

Взоры Генриетты были все время устремлены на Роджерса.