И только сердце знает

Глава 42. Школьный учитель.

На постоялом дворе, ведущего к Филадельфии шоссе, заставленном возами, стояло несколько больших фур, видимо принадлежавших странствующей труппе актеров или какому-нибудь зверинцу.

Владельцы их и артисты со своими семействами, жили и спали в этих вместительных, снабженных всеми хозяйственными принадлежностями повозках и кочевали в них из одного места на другое.

Позади двора, под сенью, старых деревьев стояла кучка мужчин. Казалось, они только что заключили таинственный и важный договор.

Лица их были обращены друг к другу и они тихо разговаривали.

Из маленьких окошек повозок выглядывали детские головки; плач и крики их смешивались с блеянием животных.

Сильно загоревшие мужчины, одеждой своей походили на цыган, между тем как один из них отличался элегантностью и бледным лицом, обрамленным черной бородой.

В эту минуту, к воротам постоялого двора, подъехала телега, запряженная парой волов.

В ней сидел фермер, а рядом с ним человек, имевший вид чиновника или учителя. Но что-то пугливое в выражении его лица и осунувшиеся черты выдавали его стесненное положение.

Фермер видимо подвёз его сюда, встретив его по дороге, и теперь длинный, тощий человек благодарил его, пожимая ему руку.

Солнце близилось к западу, проливая на землю свои последние, но еще знойные лучи.

Человек вошел в дом, озираясь кругом беспокойным, лихорадочным взглядом, точно боясь чего-то. Он казался старше своих лет, со своим сухим туловищем и длинными, как плети висящими руками.

В комнате было лишь несколько извозчиков.

Он сел к одному из столов и, потребовав имбиря и стакан крепкого пива, жадно набросился на него, вынимая в то же время из кармана потертый кошелек и отсчитывая несколько монет, составлявших почти весь его наличный капитал.

Вдруг взгляд его упал на окно. Точно не веря своим глазам, он поднялся со стула и направился к нему.

Кривая усмешка подернула припухшие губы его большего рта.

Затем он вернулся на свое место, не теряя из виду стоявшую на дворе группу людей.

На соседнем столе стояла на половину недопитая бутылка и несколько тарелок с остатками еды.

Не прошло и несколько минут, как в комнату вошел изящно одетый человек, беседовавший на дворе с бродячими артистами, и направился к столу, на котором стояла недопитая бутылка вина.

Это был Нордгейм. Пытливый взор его скользнул по комнате и внезапно остановился на долговязом человеке.

Встреча эта, видимо, напугала его. Но он сумел осилить свое неприятное изумление.

Человек, приподнявшись, кивнул ему головой.

 — Вы ли это? — пробормотал Нордгейм.

 — Школьный учитель Эванс, из Нью-Йорка, да, господин Гулд, — отвечал тот.

Взгляд Нордгейма беспокойно забегал вокруг.

— Чёрт возьми, — прошептал он, — не произносите этого имени!

 — Знаю, знаю, — на этот раз тише отвечал учитель, — не беспокойтесь милейший, я, не выдам вас. Я человек удобный в жизни. Сядемте тут, я вижу у вас вино, и с удовольствием выпью.

Он сел к столу; Нордгейм сел рядом с ним.

— У вас полный карман денег, — тихо проговорил учитель, — мы, пожалуй, можем сделать с вами дельце.

 — Чего вы ищете тут? Как вы сюда попали?

— Э, мне не понравилось жить в школе, что напротив вашего дома. Чёрт бы выдержал эту живодерню, при таком нищенском содержании.

Нордгейм приказал подать Эвансу стакан и наполнил его.

Они чокнулись.

 — Вы находитесь в бегах, — сказал Эванс, опорожнив стакан, — и тут, по-видимому, еще никто не добрался до вас. Куда вы теперь двинетесь? Впрочем, вы не скажете мне, вы хитрая лисица, а денег у вас довольно, чтобы суметь хорошо устроиться.

 — Если вы только выдадите меня, вы будете первым, которого я убью!

 — Ха, ха, ха, — рассмеялся учитель, — прекрасная перспектива! Но мы до этого, не доведем, милейший мой; надо быть ослом, чтоб подвергать себя такой опасности! Тем более что я беден как церковная крыса и надеюсь на вашу помощь.

Нордгейм, до сих пор тихо не решительно произносивший свои угрозы, поднял на Эванса мрачный и беспокойный взгляд.

Тот, казалось, чувствовал себя непринужденно, сам наполнял свой стакан и не забывал при этом и Артура.

 — Знаете, что бы я сделал на вашем месте? — продолжал он. — Я поехал бы в Калифорнию; там есть еще достаточно места, где вас никто не разыщет.

 — Что вам до этого? — спросил Нордгейм, Эванс сделал глоток и пожал плечами.

 — Видите ли, — отвечал он, — это был бы отличный случай: отчего бы и мне не поехать с вами, а? Я тоже хочу уехать подальше! И, во всяком случае, несомненно одно: мне нужны деньги.

 — Так вы хотите совсем оставить учительскую должность?

 — Довольно с меня голодной жизни, дружище! И так, вы поможете мне? Дадите мне деньжат?

 — Иначе говоря, вы хотите вытянуть у меня плату за молчание?

 — К чему такие ужасные слова! Назовем это просто вспоможением. Вы богаты, что значит для вас какая-нибудь тысяча долларов!

 — Я вижу, вы умеете требовать, господин учитель!

Эванс протянул через стол свою громадную руку.

 — Ведь и я, мой милый, еще пригожусь вам? И была ли бы вам польза отказать мне в деньгах, когда, расставшись с вами, я, в первом же городе направил бы на вас полицию?

 — Что гарантирует мне ваше молчание?

 — Моя честь, милорд, моя клятва!

 — Сколько вы хотите, Эванс? — сдался Нордгейм на предложение учителя, в своем опасном положении готовый купить его молчание во что бы то ни стало.

 — Я уже сказал вам, тысячу долларов.

 — Вы их получите, Эванс.

 — А я обещаю держать клятву молчать и оказывать вам помощь, Какую бы вы от меня не потребовали.

 — Хорошо! Получите.

Нордгейм вынул из бумажника банковый билет в тысячу долларов и, осторожно оглянувшись кругом, передал его, через стол, своему сообщнику.

Тот взял деньги с отвратительной улыбкой на землистом лице, и торопливо спрятал их.