И только сердце знает

Глава 58. Пробуждение.

Прокурор Бернард был перевезен в Нью-Йорк, помещен в казенный лазарет, и там, в высокой, прохладной комнате, положен на походную кровать.

При нем находился больничный служитель, ухаживающий и наблюдающий за Ним.

Прошло уже несколько дней, а к больному все не возвращалось сознание. Рана, нанесенная ему, была не глубока, но огромная потеря крови была причиной того, что втечении долгих дней он был между жизнью и смертью и пользующие его врачи были в большом беспокойстве.

Но сильная натура Бернара казалось должна была выйти победительницей из этой борьбы с смертью и, в один прекрасный день, он открыл глаза и тихо произнес несколько слов, доказывающих, что к нему вернулось полное сознание.

Теперь оставалось только бдительным уходом побороть слабость его.

Первый вопрос Бернара коснулся его смертельного врага Нордгейма, которому он обязан был тяжелой раной, от которой с таким трудом поправлялся.

К несчастию все самые усиленные попытки завладеть полковником оказались безуспешны. Никакие расследования не привели к цели.

Нордгейм не был найден. Полагали, что, покинув мундир он сел на отъезжающий пароход и отправился в Европу, или какое-либо иное место.

Это известие крайне взволновало Бернара, и врачам с трудом удалось успокоить его. Он порывался, не смотря на изнеможение свое, сам броситься на поиски и преследования.

Но об этом нельзя было и помышлять.

Наконец, на следующий день после того, что врачи объявили Бернара вне опасности, в его комнату явился полковник Роджерс.

Бернард протянул ему руку.

Вид смертельно бледного Бернара вызвал глубокую жалость в полковнике.

Его глаза наполнились слезами.

Первую минуту волнение помешало ему говорить.

 — Скажите мне только, полковник, как может быть, что этот Гулд, или Нордгейм, или Вильсон еще не найден? Было одним из первых вопросов Бернара, не ужасно ли, что этот негодяй обрек меня на бездействие!

 — Мой дорогой Бернард, все это дело прошлое, не тревожьте себя им! — отвечал Роджерс, — и кто знает к какому хитрому, умелому маскараду прибег теперь этот преступник, чтоб спастись от своих преследователей!

 — А бедная, молодая женщина, известна вам полковник, её дальнейшая судьба?

 — Вы говорите об Ирме, о мистрис Нордгейм? — спросил Роджерс.

 — Да, вы знаете, что Ирма Нордгейм выступила на сцене в Филадельфии под именем певицы Ольденбург, и удостоилась огромных триумфов.

Полковник недоумевая глядел на Бернара.

Не припадок ли лихорадочного бреда постиг его?

 — Ведь вы же знаете, что она обладала чудным голосом, — продолжал Бернард, и тогда еще решилась следовать карьере певицы. Я же, как вам известно, был в поисках Нордгейма и в один прекрасный вечер столкнулся с ним в салоне, где выступала певицей и бедная Ирма.

 — Бернард… правда ли это…

 — Слушайте дальше! То обстоятельство, что Ирма Нордгейм ощущала какой-то инстинктивный ужас перед полковником, еще более укрепило во мне подозрение, что под личиной его действительно скрылся преступник Гулд.

 — А Ирма… говорите… Ирма…

 — Полковник преследовал ее любовными признаниями.

 — Безумец! Презренный!

 — Он преследовал е', когда она, чтоб от него избавиться, тайно уехала в Гарденфильд.

 — Вы последовали за ней…

 — И я нашел его в той же гостинице в которой остановилась и Ирма.

 — И значит эта несчастная опять должна была переживать мучительную пытку страха попасть во власть этого негодяя?

 — Нет, до этого не дошло, полковник! Ведь я же был близ неё. Она ведь обратилась ко мне, просила о помощи, и я был уверен, что через нее мне удастся найти Нордгейма, поэтому я тайно отправился с ней в Гарденфильд. Я спрятался, условлено было, что лишь только Нордгейм войдет в её комнату, она сделает мне условленный знак…

 — И она его сделала?

 — Ах, если бы это было так!

 — Как, Бернард… вы хотите сказать, что несчастная опять дала себя обмануть или убедить?

 — Нет, но вот что произошло: в его руках был ребенок…

 — Маленькая Лидди?

 — И посредством него он получил власть над матерью!

 — Однако надо действительно сознаться что он завзятый злодей!

 — Он Диавол, да Роджерс! И мать, в награду за ребенка, выпустила его из своей власти!

 — Могло ли устоять материнское сердце, Бернард?

 — Я и не упрекаю её, я только говорю, что она поступила опрометчиво, потому что ребенок все-таки был бы возвращен ей, если бы она подала мне условленный знак и этим отдала бы в мою власть Нордгейма.

 — Об этом бедная в своем материнском страхе не подумала.

 — Таким образом негодяй скрылся.