И только сердце знает

Глава 78. Предчувствие материнского сердца.

Роскошный осенний день клонился к вечеру.

По ведущей из Колумбии дороге, к притоку реки, приближался маленький экипаж.

Это был шарабан Милли Пэн. Она занимала переднее сиденье и правила. Маленькая Лидди сидела около неё и, играя вожжам, якобы помогала ей. Она закидывала молодую девушку вопросами, на которые та ласково отвечала.

Милли была друг детей и говорила, что никогда еще не встречала такого прелестного ребенка.

На заднем сиденье поместились Ирма и верный провожатый её, Фриц Шоллер.

Между ними происходил горячий хотя и в полголоса веденный разговор.

 — Тот человек о котором вы говорите, Шоллер, был моим мужем, — со строгим достоинством говорила Ирма, — он отец моего ребенка.

 — Я говорю о Джоне Гулде, убийце, — возразил Шоллер твердо, — и с ним вы не имеете никакой связи. Вы, мистрис Нордгейм, а то обстоятельство, что вы заменили это имя именем мистрис Ольденбург, доказывает, что вы с Нордгеймом не хотите иметь ничего общего.

 — Да, вы правы, Шоллер, и я знаю, что в вас говорить ваше преданное мне сердце.

 — Соберитесь с духом, бедная графиня, Господь послал вам тяжкое испытание, — продолжал Шоллер, — будьте тверды и протяните мне вашу руку, чтобы помочь осилить этого опасного человека. Свобода его, это меч Дамоклов, над каждой минутой вашей жизни! Вы обязаны действовать, обязаны перед собой и перед вашим ребенком. Для вас нет выбора: Он или вы. Это мое непреложное мнение, —закончил Шоллер с твердостью.

Ирма молча пожала руку своего верного слуги. Волнение мешало ей говорить. Она невыразимо страдала, но со слов Шоллера первый раз поняла глубину опасности, которая витала над н ей. Она с ужасом видела, что слова его были справедливы.

Она взглянула на своего беспечного, смеющегося ребенка. Да, меч висит и над его головой, и эта мысль положила предел всем её сомнениям.

Она решилась.

В эту минуту Милли обернулась к Шоллеру и, указывая на возвышающуюся вдали дымовую трубу, сказала:

 — Там находится дом перевоза, хорошо было бы сэру теперь сойти с ребенком, и окольным путем отправиться к пристани. Это спасло бы меня от гнева моего отца и помогло бы планам леди, которые иначе могут разбиться.

Шоллер взглянул на Ирму.

 — Разве это необходимо? — дрожащим голосом сказала она.

 — Конечно, — отвечал Шоллер. — Девочка совершенно права. Мы можем сами потерять все и ее ввести в беду, а заплатить ей таким образом за её прямодушие было бы несправедливо.

Ирма казалась страшно взволнована.

 — Я не знаю, что это значит, Шоллер, но на меня напал вдруг ужасный страх за Лидди, как будто внутренний голос предостерегает меня не расставаться с Лидди, он шепчет мне, что она будет на всегда для меня потеряна!

— У, у! — хохотала в это время девочка, погоняя лошадь, между тем как Милли щелкала кнутом.

 — Но, помилуйте, графиня, — сказал Шоллер с некоторой обидой в голосе. — Ведь Лидди будет при мне и вы должны быть уверены, что в минуту опасности я буду защищать ее своей жизнью. Поезжайте совершенно спокойно и садитесь на перевозе. Милли знает, как мы условились сойтись и сумеет устроить так, чтоб баржа по отчалила до нашего прихода.

 — Я уж все устрою, — уверяла Милли.

 — И ты получишь за это богатое вознаграждение, девочка, — сказал Шоллер. — Мистрис Ольденбург богата и щедра, она сумеет оценить верную услугу. А далеко ли еще до перевоза?

 — Не более десяти минут езды.

 — И вы даете слово, что задержите отплытие баржи и дождетесь этого господина.

 — Конечно, миледи! Мне стоит лишь сказать несколько слов машинисту, который ко мне очень благосклонен, — улыбнулась она. — На этот счет будьте совершенно спокойны. Прикажите теперь остановиться?

Ирма все еще колебалась выразить свое согласие.

 — Пожалуйста, остановитесь, — сказал вместо нее Шоллер.

Шарабан стал.

Лицо Ирмы покрылось бледностью. Её материнское сердце порывисто, болезненно билось.

 — Подойди Лидди, мы с тобой теперь немного пробежимся, — вставая, сказал Шоллер ребенку.

 — Пробежимся? Но зачем же, дядя, ехать гораздо веселее, — отговаривалась Лидди.

 — Это правда, девочка, но посмотри-ка, дорога здесь поднимается в гору, и бедной лошадке тяжело тащить нас всех по песку. Она так устала.

У Лидди было доброе сердце. В её детской душе была жалость ко всякому страдающему Божьему созданию.

— О, тогда я сейчас побегу, — сказала она, — у меня сильные ножки! Пойдем, мама!

— Оставь меня здесь, дитя, — сказала Ирма с чувством страшного угнетения. — Я очень устала. А ты можешь дорогой нарвать для меня цветов.

— Цветов, ах да! — радостно воскликнула Лидди, и увидев озабоченное лицо своей матери, добавила, — для тебя, дорогая мамочка, для тебя!

Она обвила ручками шею своей матери и протянула ей губки для поцелуя.