И только сердце знает

Глава 80. Лучше умереть чем быть твоей! Часть 1.

Нордгейм упал, под выстрелом данным Макнела с берега.

При падении, с головы его упала фуражка и тотчас, когда он лежал на полу с лицом, обращенным к Ирме, она узнала его.

В состоянии немого отупения она продолжала стоять прислоненная к мачте, с закрытыми глазами.

— Графиня, скорей, бросьте мне веревку! — раздался голос Шоллера с воды, — я не могу больше!

Этот возглас привел Ирму в себя.

Шатаясь, она пошла на корму баржи, взяла оттуда сложную на полу веревку, и кинула ее Шоллеру.

Она стояла теперь совсем близко от распростертого на палубе Нордгейма, следующего глазами за каждым её движением.

Она вся дрожала.

 — Так, хорошо, — кричал Шоллер хватая веревку, другой конец, которой был закреплен на палубе. — Теперь я потянусь несколько минут за пароходом, чтоб собраться с силами, а потом, по веревке, поднимусь на палубу. А вы пойдите пока к угольному отделению и попробуйте остановить машину.

 — Но как я это сделаю? — спросила Ирма дрожащим голосом.

 — Как, я и сам не знаю, госпожа капитанша, — нашел в себе силу пошутить Шоллер, всегда верный к своему веселому нраву и успокоившемуся, чувствуя себя и Ирму в безопасности.

В эту минуту она увидела направленный на себя злобный, угрожающий взгляд своего мужа. Она остановилась в нерешительности.

 — Не робейте же графиня, он теперь уж не страшен вам! — подбодрил ее Шоллер. — А как только я ступлю на палубу, мы уж найдем средство причалить к берегу.

Ирма не в силах была произнести ни слова. Неровными шагами она вернулась к машинному отделению.

Сумерки перешли в ночь. Оставшиеся на берегу уже совсем исчезли из виду. Шоллер, только чтоб не пугать Ирму не сознавался, что силы покидали его. Все зависело теперь от её уменья остановить машину.

Когда она спустилась в отделение, в котором находился котел, ей представилась только что происшедшая сцена, когда переодетый Нордгейм поднимал лопату над её головой. Она почувствовала, что картина эта никогда не изгладится из её памяти.

В ярком очаге огня сверкали и трещали уголья. Нестерпимая жара вылилась на встречу Ирмы, спирая ей дыхание.

Перед ней было множество ручек и колесиков, снабженных стрелками и наименованиями, но Ирма не умела разобраться в них.

Нерешительно протянула она руку и тут же быстро отвела ее.

Страх охватил ее.

Неверно повернутая ручка, могла сделаться причиной бедствия, произвести катастрофу. С другой стороны, устрашись она решения, пароход без рулевого должен был наверное налететь на берег и разбиться.

Она видела возможность решения, а с ним брошенного на произвол судьбы своего ребенка.

Эта мысль снова толкнула ее.

Но вот пронесся в воздухе крик о помощи.

С быстротой молнии она схватилась теперь за маленькое колесо.

В страшном своем волнении она даже не сознавала повернула ли его.

Второй крик о помощи и какой-то глухой звук заставил ее опрометью броситься на верх.

Но едва подняла она голову над борт парохода, как представилось ей зрелище, от которого она оцепенела.

Нордгейм стоял и сталкивал в воду цепляющегося за борт Шоллера.

Диким смехом хохотал чудовищный человек.

 — Хорошо удалось моя хитрость? — воскликнул он торжествующим голосом. — По мне, молодец, никто больше стрелять не будет, я же раздавлю еще многих, кто станет мне поперёк дороги!

Отчаянный крик о помощи Шоллера заглох в воде поверхность которой затянулось покровом черной ночи.

Но вот, как бешенный прибежал через палубу Нордгейм.

Кровь застыла в жилах Ирмы.

С глухим криком она упала.

Она лежала на куче угольев остриями своими впивающихся в её нежное тело.

А над ней, в багровом зареве огня, стоял её муж — Артур Нордгейм!

В его глазах сверкал огонь торжествующего мщения и сладострастия.

Словно опьяненный он пожирал глазами лежащую у его ног красавицу.

 — Теперь ты моя! — торжествующим криком вырвалось из его груди.

Ирма молчала.

Все происшедшее было так неожиданно, внезапно, что она не могла собрать своих мыслей. Только инстинктом своим она чувствовала свою полную беспомощность.

 — Ну, что же, зови, — насмешливо говорил он, в гордом сознании своей силы, скрестив руки на обнаженной своей груди. — Где же теперь твои спасители и помощники? Преданный полковник ищет меня на плантации… ха, ха, ха! Он хочет стереть меня с лица земли, милый человек, а я тем временем похищаю у него его любовницу!..

 — Я не любовница его! — воскликнула Ирма, и краска стыда разлилась по её бледному, прекрасному лицу. Оскорбление, нанесенное её женской чести вырвало ее из оцепенения, осилило испуг парализовавший все её существо. Она сделала усилие, чтобы подняться.

 — Посмеешь ты отрицать, что он говорил тебе о любви! — злобно кричал Нордгейм.

Она скрестила руки на поднимающейся от волнения груди. Отблеск тихого, глубоко затаенного счастья, осветил лицо несчастной. 

Это немое сознание еще усилило ярость Нордгейма.

Грубо он поднял ее.

 — Ты не отрицаешь! — кричал он вне себя.

Даже сквозь сажу и угольную пыль, которыми было вымазано его лицо была видна мертвенная бледность, разливавшаяся на нем. Дыхание его прервалось. Глаза налились кровью.

А против него стояла, теперь уже спокойно и высокомерно, бледная, прекрасная женщина, сильная сознанием своей невинности, и с не угасшим еще на лице отблеском лучезарного, воспоминания быстролетного, пережитого счастья.

 — Нет, я не отрицаю, — сказала она.

 — Проклятие! — скрежеща зубами, задыхаясь, произнес Нордгейм.

 — Да, он говорил мне о любви, — продолжала Ирма с тем же высокомерным спокойствием, — но говорил о ней с нежностью, сдержанностью воспитанного, благородного человека.