И только сердце знает

Глава 81. Лучше умереть чем быть твоей! Часть 2.

Нордгейм саркастически засмеялся.

 — Воспитанного, благородного человека? Подумай, что за тайные качества кроятся в этом полковнике, всю жизнь свою вращавшимся между преступниками! Да, но, чтобы открыть их, надо смотреть на него глазами любовницы!

 — Ты опять клевещешь на меня! — возразила Ирма, еще более твердым голосом. — Я еще ни минуты не забывала того, в чем клялась тебе перед тем алтарем, перед которым ты произнес ложную клятву.

 — Но я застал тебя в его доме!

 — Да, но как! После моего бегства из дома сумасшедших, в который ты заключил меня, после того, что я открыла в тебе убийцу и разоблачила тайну твоего двойного брака твоей несчастной второй жене! Где же мне было обезопасить себя от твоей злобы? и где найти убежище, после того, что все отнято было у меня? Ты можешь поносить великодушного полковника, но не смыть тебе той действительности, что с первой минуты вступления на американскую почву бедной, покинутой женщины и её ребенка, он лишь с чистыми помыслами принял в ней участие!

 — С чистыми помыслами! — простонал Нордгейм.

 — А где был ты? — продолжала Ирма, оставляя возглас его без ответа. — Где был отец моего ребенка?

Он опустил глаза.

Она ближе подошла к нему и с дрожью в голосе продолжала: — ты был в объятиях другой, которую обманул также, как, когда-то, обманул меня. Да, бесчестный человек, отец моего ребенка проехал мимо меня в роскошном экипаже в то время как я, изнуренная ночными бдениями, лишениями, упала без чувств в уличной пыли! Ты услышал крик, обернулся, но…

 — Я не узнал тебя, я ничего не знал о тебе! — уклончиво сказал Нордгейм.

 — Тем хуже если это так! — воскликнула Ирма. — Но ты лжешь!

 Он сделал гневное движение.

 — Да, ты лжешь! — воскликнула возбужденная женщина. — Каждый поцелуй, который ты давал той, была, украден у меня! Каждое слово любви, которое ты произносил ей, должно было бы кинжалом проникать в твое собственное сердце! Когда, ночью, ты лежал в её отбитиях, и сны счастья убаюкивали тебя, образ, покинутой должен был становиться между ей и тобой, как бледная, грозная тень. И за роскошным столом твоими, и в алчном наслаждении твоими миллионами, ты должен был думать о той, которая, лишенная всего, в нищете, ютилась по темным углам, чтоб скрыть от глаз людей стыд, и свое горе!

 — И все это было так! — прошептал Нордгейм, но так тихо, что слова его не дошли до Ирмы.

 — Каждый звук, каждый крик должен был пугать тебя, — продолжала Ирма, в безграничном волнении, — и если какая-нибудь несчастная, убого одетая женщина проходила мимо тебя, ты должен были, думать, что это могла быть я, твоя жена, перед Богом, законом и людьми!

Нордгейм вздрогнул.

 — Видишь, эти мысли приходили тебе, — продолжала Ирма с пламенной горячностью, — ты уже тогда угадывал правду, но ты не хотел видеть, узнать, ты не хотел признать меня. Убегая от себя самого, от своей совести, ты торопился в свой дворец. Что за дело было тебе до упавшей на улице женщины, какое дело было тебе до графини-нищей, в какую ты обратил меня! Но сама ли судьба обрекла несчастную умереть на дороге! И быть может ты хотел её смерти, для того чтобы, образ её более не пугал тебя!

 — Нет, клянусь тебе, нет, — пробормотал Нордгейм. Своими острыми словами она разоблачила всю внутренность его существа, прочитала в глубине его души.

И он понял, что уже тогда был убийцей, убийцей в помыслах. И страшен он сделался себе и уже более не оскорбляя ее обвинениями, он, сделал слабую попытку оправдать свои чудовищные поступки.

 — Тогда, — продолжала Ирма, — мою судьбу опять взял в свои руки полковник Роджерс, от которого после нашей первой встречи я уклонилась, чтобы, отнять у него возможность сближения со мной.

 — И ты сказала ему…

 — Я сказала ему только, что я связана, и никогда не могу принадлежать ему.

 — Ты говорила ему обо мне?

 — Ни одного слова, несмотря на то, что я видела тебя, знала твое вымышленное имя, несмотря на то, что одного моего слова довольно было бы, чтобы, ты был наказан. Так велика была моя любовь к тебе, и если тебе еще нужны доказательства чистоты моего сердца, моих помыслов, прочитай то длинное письмо, которое я писала тебе в первый день нашей встречи.

 — Все остальное ты знаешь, — продолжала Ирма глухим голосом. — Ты не знаешь только ту меру страдания, которое я вынесла в твоем доме за тебя и за моего ребенка, за ребенка которого ты похитил у меня.

 — Нет… я…

 — Не лги! — воскликнула она с новым взрывом негодования. — Так ты ногами попрал мою любовь, так ты разорвал мое сердце, отнял у меня право назвать тебя своим. А когда я обличила тебя ты назвал меня безумной, заключил в дом умалишенных! Но могучая рука Всевышнего милостиво спасла меня от всех бедствий, спасла не чудом, а послал мне того человека, которого ты оскорбляешь своими обвинениями, моего сообщника, спасителя… полковника Роджерса!

Нордгейм быстро взглянул на нее.

Опять на лице её легла печать тихого затаенного счастья. Глаза её блестели. Она была божественно хороша, стоя перед ним, с обращенным в таинственную даль взором, словно ища того, которым душа её была полна.

Ненавистное имя, как кинжалом кольнуло его. Опять зажглась в нем дикая ярость. Горькое, оскорбительное слово уже готово было сорваться с его губ, но он сдержал его.

Нет, он не погубит эту пленительную женщину. Он победит ее, его мечта сбудется, он вернет себе её потерянную любовь.

 — Оставим это, — сказал он теперь со сдержанным гневом. — Я должен признаться, что тяжело виноват перед тобой и что целая жизнь беззаветной любви была бы нужна, чтоб загладить то зло, которое я сделал тебе. Зачем повторять исповедь, которую я раз сделал тебе. Я каюсь в своей вине, Ирма, и от тебя жду прощения и забвения.

Изумленно взглянула она на него. Мягкий тон его голоса так резко противоречил его угрожающему виду и после насилия, произведенного над ней она не могла уже верить в искренность его слов.