И только сердце знает

Глава 82. Лучше умереть чем быть твоей! Часть 3.

Наступило мгновение страшной борьбы и стон вырвался из уст Ирмы

 — Не могу… не могу… это выше моих сил!

С неистовым криком злобы вскочил Нордгейм.

 — Ты не можешь потому что твоя жизнь принадлежит другому!

 — Нет, я принадлежу только моему долгу и не могу сделаться сообщницей твоих преступлений!

Нордгейм саркастически захохотал.

 — Если так… вместе в могилу! Тебе осталось несколько минут… молись за твоего ребенка!

Он побежал и как тень исчез в темном трюме.

Сейчас же из дымовой трубы поднялись в воздухе искры, повалила, дым; пароход пришел в движение.

Ирма упала на колени.

Теперь, когда чудовищный человек скрылся из её глаз, снова всей своей могучей силой захватило ее материнское чувство.

Перед затуманенными слезой глазами её, предстал образ дорогого ребенка с тоской протягивающего свои ручки и призывающего мать.

А окружающие чужие люди не слушали его. Они говорили о бегстве отца его — убийцы! Они говорили, что и мать его никогда не вернется, что ребенок, нищий, останется на их руках.

Что будет с ним?

Дочь хозяина перевоза с сочувствием относилась к нему, но страх её перед отцом был так велик, что она не посмеет выказать своего сочувствия.

Все глубже погружались мысли несчастной матери в страшные картины, рисующиеся перед её возбужденным воображением судьбе её золотокудрого сокровища.

Страдания её были невыразимы.

Она опустила голову на перила судна и с глухой болью в сердце остановила взор в темном пространстве.

Мрачные, береговые очертания убегали перед ней с быстротой туманных картин.

Под ногами её бушевала вода.

Смертоносное плавание началось.

В туманной дали выступали утес, на который летело на всех парах судно.

Выполнит ли Нордгейм свою угрозу? Неужели любовь его к ней была так сильна, что смерть около неё была ему дороже его жизни? Может быть он лишь пугал ее, чтоб победить её сопротивления!

В отчаянных сомнениях трепетало материнское сердце.

В её руки была вложена судьба несчастного, покинутого ребенка.

Она могла снова назвать его своим, могла открыть ему жизнь богатства и блеска… но какой ценой?

Что значила смерть, на встречу которой она теперь летела, в сравнении с душевной пыткой этого последнего часа её жизни!

Она умирала в мучительной агонии. И все картины прошедшего стали проноситься перед её духовными глазами.

Дольше всего они останавливались перед обликом её отца, перед картиной свидания с ним в ту памятную рождественскую ночь, когда, как нищая, она блуждала около его дворца.

Вся её последующая жизнь была цепью тяжелой борьбы и разочарований. А теперь она пошла на встречу смерти!

Теперь, в душе её нашелся отголосок того страдания, которое должна была вынести её мать на веки закрывая глава вдали от своего единственного ребенка, в неизвестности его участи.

Не небесное ли мщение постигло ее за то горе, которое она нанесла своим родителями?

Но было ли так преступно то, что она совершила? Она последовала за избранником своего сердца. Она не устояла против горячей любви, которой поверила. Но разве не приложила она горячего старания, чтобы, умиротворить родителей? Не непреклонная ли гордость отца безжалостно добила её жизнь?

                  Но нет, оправдания ей не было!

Ближе надвигалась темная скала, еще быстрее летел на нее пароход.

Холодный порыв ветра пронесся над водой. Грозное веяние смерти окружило несчастную, покинутую Богом и людьми.

Ирма подняла умоляющий взор к небу, где в спокойной ясности южной ночи сверкали звезды.

Как часто ребенком любовалась она ими, радуясь их блеску; а потом, среди бессонных ночей, подняв голову с мокрой от слез подушки, она тоже смотрела на них, и всегда что-то умиротворяющее, как теплый лучи. надежды, проникало в её истерзанную грудь. Сегодня было не так.

Звезды не горели как тогда мягким, спокойным светом, они сверкали над ней холодными, блеском.

В тупом отчаянии она хотела опустить взоры, когда между ней и мерцающими светилами выступили, дрогой, короткий образ. Это были, образа, умершей матери, давно простившей своего бедного, скитающегося ребенка. Наконец горячие слезы выступили из лихорадочно разгоряченных глаза, несчастной, и полились, по её бледными, щекам; и в этих слезах вылилось все страдание её больной души.

 — О мать, дорогая мать, — рыдала Ирма и губы её дрожали, — забудь вину своего ребенка! Ты видишь, как жестоко он, наказан! Все мои надежды обманули меня, я покинута тем, которому отдалась вся, у меня вырвали моего ребенка, которого я никогда больше не увижу, и оставляю одного в мире., среди чужих, бесчувственных, людей… я на коленях стою перед тобой, мать моя, стою разбитая душой и телом, осиленная страданиями! то выстрадала я, ты знаешь. От твоего ясного, на вечность открытого взора, ничто не осталось скрытыми. Тернист был путь, по которому дочь твоя прошла в жизни, и вот она у цели!.. черно сияет пропасть у её ноги, и каждый следующий шаги, может ввергнуть ее в бездну. Смерть стоит перед моими глазами…

Губы Ирмы все еще шевелились, но слова, уже не сходили них. Голова мученицы тяжело склонилась. Крепко сжались руки с их нежными, гибкими пальцами и темные, в слезах потонувшие глаза, в которых всегда такая небесная доброта, в тупом ужасе приковались к шумящему, пену выбрасывающему потоку, по которому она неслась… на встречу смерти. Все ближе и ближе надвигалась угрожающая каменная скала. Все больше и больше выступала она перед маленьким судном возвышаясь к небу. Глазам несчастной матери она казалась темными покровом, за которым скрыт был другой, неведомый мир. Область ли он света или вечной тьмы? Это знает лишь Тот, которому мы молимся, милосердия которого мы ждем. Прах обратится в прах, но в нем живет то, что создано вечностью я в вечности не погибнет.

Ирма!

Потонувшая в мире духовного созерцания испуганно пробудилась от него молодая женщина.