И только сердце знает

Глава 100. Добрые люди.

Грохот и раскаты все приближались.

Но вот, в тихом ночном воздухе уже определенно послышались звонкие удары бича и в бледном, звездном освещении показались и очертания кареты.

Вдруг лошади остановились, зафыркали и отскочили в сторону.

— Что там такое, — послышался из кареты густой голос, — тут, кажется что-то не ладно?

— Может быть волки, сэр, — отвечал кучер, понукая лошадей и направляя их снова на путь.

— Какие там волки? Разве волки пойдут так далеко из леса, вернее, что это волки двуногие. В порядке ли у тебя ружье и револьвер?

— Да, сэр, —отвечал, кучер.

Послышался шум взводимого курка.

— Не стреляйте! — воскликнул голос из чащи кустарников. — Мы не разбойники, мы заблудившиеся странники.

Из кареты послышался смех.

— За каких же молокососов вы нас считаете если думаете, что мы поверим вашим басням. Это, батюшка мой, старая история! Знаем мы, что такое заблуждавшиеся странники, бродящие ночами по дорогам… и так проваливайте, или...

Испуганно отскочил человек, который был никто иной как Шоллер.

— Ах, ради Бога, выслушайте только нас одну минуту, — послышался мягкий женский голос.

Это был голос Ирмы; она с трудом поднялась и встала около Шоллера.

Из кареты послышалось приказание кучеру остановиться. Лошади опять стали.

— Однако это голос настоящей леди, — продолжал голос из кареты.

— Имейте сожаление к нам, — продолжала умолять Ирма, — нас здесь застала ночь, мы промокли до костей… почти умираем с голоду и не можем найти дороги, и сил не имеем… идти дальше.

— Но откуда же вы?

— У меня пропал ребенок… он заблудился, мы ищем его, со слезами говорила Ирма.

Втечении нескольких минут сидящие в карете между собой проговаривались; женский голос примешался к глубокому басу мужчины, заговорившему первым.

— Ну, рискнуть уж так и быть, — сказал наконец голос из кареты, — хоть в наше время и следует быть чертовски осторожным, чтоб не попасть в лапы разбойников! Ну да уж куда ни шло, можете сесть в карету, но для вас, обратился он к Шоллеру у меня уж не найдется места. Вам придется остаться здесь пока рассветёт, и идти пешком. Дорога вам будет все время прямая заблудиться вы не можете.

Ирма молча взглянула на Шоллера.

— Но нельзя же вам оставаться здесь в эту темную ночь одному, —сказала она боязливо.

— Ну, в этом большой беды нет, — засмеялся Шоллер, — я счастлив, что хотя вы в безопасности.

— Но как же ребенок, Шоллер, моя Лидди, что же будет с ней, нет я не должна уходить отсюда, — со стоном сказала молодая мать в порыве страха и нерешительности, — я останусь с вами, мы будем вместе искать ее!

— Нет, миледи, предоставьте это мне: вы не можете здесь остаться, —сказал Шоллер успокаивающим голосом и настоятельно ведя, почти падающую от изнеможения Ирму, к карете, — теперь, зная вас в хороших руках, мне можно будет всецело отдаться поискам вашего ребенка; как только я узнаю что-нибудь о нем, я тотчас осведомлю у вас. 

Оба стояли у кареты.

Высокая, широкоплечая фигура выдвинулась из тени кареты и подошла к Ирме.

— Я должен просить вас поторопиться миледи, нам надо ехать, да и лошади беспокоятся.

— Одно только мгновение, милорд, — просила Ирма.

Она опять обратилась к Шоллеру.

— Я чувствую, что силы покидают меня, — прошептала она, — и один только страх, что заботы обо мне отвлекут вас от поисков моего ребенка, заставляет меня решиться уехать отсюда. Но, — продолжала она дрожащим, душу раздирающим голосом, — я умоляю вас, умоляю именем вашей матери, имейте сострадание к моему смертельному страху за дорогое мне существо, за то единственное, что у меня осталось в жизни, что может еще дать смысл моему несчастному существованию. Поклянитесь мне, друг мой, — продолжала она надтреснутым голосом, — что вы не дадите себе ни отдыха пи покоя, прежде чем принесете мне известие о судьбе моего ребенка. Я знаю, что бедная, беспомощная, я требую от вас того, за это заплатить нельзя было бы всеми сокровищами вселенной, а что у меня нет ничего в замене вашей, готовой на все жертвы дружбы, ничего! — закончила она с раздирающими душу рыданиями, — кроме блаженных слез матери, которые я пролью у ваших ног когда вы возвратите «моим объятиям моего обожаемого ребенка.

Безграничная жалость, волнение, не дали Шолеру отвечать; молча обняв дрожащую женщину он повел её к карете. Наконец, он в состоянии был выговорить:

— Дорогая графиня, мужайтесь… клянусь вам, что я не дам себе покоя пока не найду вашу девочку и… — голос его замер.

Он поднял Ирму в карету, сказал еще несколько беглых слов благодарности сидящим в ней, и, быстрыми шагами удаляясь, исчез во мраке ночи.

Ирма наклонилась к окну.

— Шоллер, дорогой Шоллер… мой ребенок… возвратите мне моего ребенка…

Но карета тронулась и ночной ветер заглушил её слова.