И только сердце знает

Глава 111. Неправдоподобное объяснение.

Едва Ирма на следующее утро успела позавтракать, она пошла к камину и позвала.

— Вы тут, теперь?

— Да, я тут, — было произнесено тихим голосом.

— Скажите же мне, что означали ваши вчерашние слова, что вы несчастная и что меня ожидает судьба подобная вашей? Наступило молчание, потом голос опять произнес:

— Вы молоды?

— Да, — с удивлением ответила Ирма.

— Красивы вы?

Ирма покраснела. Что она красива было ей сказано часто, но как ответить ей самой на этот вопрос?

— Мне говорили, что я красива, — сказала она.

— Если так, то вы погибли.

— Но, ради Бога, скажите же почему? — в ужасе воскликнула молодая женщина.

— Я тоже была молода и красива.... ах, и как красива, — жалобно отвечал голос, — и в этом то и была моя погибель. Я томлюсь здесь долгие, долгие годы... моя единственная надежда это смерть... да, только смерть может положить конец моим пыткам!

— Но разве вас держат здесь силой? — спросила Ирма.

— Да, я узница, я беззащитная жертва жестокости... но теперь молчите... приближаются мои мучители... прощайте...

И опять все смолкло, но в сердце Ирмы была буря.

Что должна она была думать о таинственной собеседнице? По всей вероятности, она была сумасшедшая, хотя ответы и вопросы её не носили в себе никаких признаков психического расстройства!

Ирма подумала о тайнах домов умалишенных, об ужасах, которые ей самой пришлось вынести в одном из таких домов. Ей сделалось страшно.

Не была ли и она тоже узницей?

Охваченная смертельным ужасом она побежала к двери. Дверь была открыта. Это успокоило ее.

Может быть она была введена в заблуждение и поверила безумному бреду душевно больной; тщетно ломала она себе голову, чтоб разгадать загадку.

Но вот открылась дверь; вошел директор и любезно поклонился ей.

— Я нахожу, что вы сегодня бледны и имеете усталый вид; позвольте мне пощупать ваш  пульс.

Он взял её нежную руку в свою мясистую, большую руку.

— У меня немного болит голова, — сказала Ирма неприятно удивленная тем, что он так долго не выпускал её руки.

Наконец она резким движением освободилась от его пожатия. Директор не подал вида, что заметил её неудовольствие.

— Тяжело, — сказал он, как бы сам себе — быть на свете одинокой и всеми покинутой, а в особенности же это тяжело у нас в Америке, где каждый думает только о себе и где бедным, несчастным безжалостно отказывают даже в приюте... Мое убежище однако, как это всем известно составляет исключение.

Ирма молчала; чем приветливее относился к ней этот человек, тем более он ужасал ее; её чистая душа инстинктивно чувствовала все низкое, что крылось в нем.

С невыразимым отвращением она слушала его отеческие слова; благородная, целомудренная дочь немецкого графа инстинктивно чувствовала опасность, которой грозил ей этот человек. — Я имею намерение на этих днях оставить ваше убежище, — начала она, чтобы положить конец наступившему молчанию; взоры, которые останавливал на ней директор были ей страшно тяжелы, — я чувствую себя опять здоровой, во мне осталась одна только маленькая слабость после вынесенной лихорадки.

Директор улыбнулся.

— Только не слишком доверяйтесь вашим силам, — сказал он шутливым тоном.

— Я не могу еще выпустить вас, — продолжал он уже серьезнее, — представьте себе, что наступил бы рецидив вашей болезни... что я считаю вполне вероятным, то мое убежище подверглось бы обвинению за выпуск не вполне поправившихся больных. А между тем моя лечебница известна во всем округе, как образец заботливейшего ухода и примернейшего обращения с больными. Согласитесь, что я обязан принять это в расчёт.

И заметив на лице Ирмы выражение сомнения, он быстро добавил:

— Но лишь только вы будете здоровы, мистрис Нордгейм, для меня будет истинным удовольствием объяснить вам это, и, я надеюсь, что вы сохраните обо мне добрую память.

С этими словами произнесенными мягким голосом, он подошел к Ирме и ласково погладил ее по чудным, темным волосам.

Она резко отпрянула от него, но он сделал вид, что не замечает этого протеста.

— Я хотела бы подышать свежим воздухом, — сказала Ирма.

— Конечно, конечно, — с улыбкой ответил доктор, — мой личный сад совершенно в вашем распоряжении; прикажите только сиделке и ваше желание будет исполнено.

Затем он любезно простился.

Когда он проходил по коридору ему встретилась сиделка. — Ну что, — прошептала она, — как ваши дела?

— Пока, еще весьма плохо, — отвечал директор, — она не позволяет и подступиться к себе. Надо быть очень осторожным, чтоб не возбудить в ней подозрения.

С сатанической улыбкой глядела на него сиделка.

— Ну, средства найдутся и другие, чтоб усмирить дамочку.