И у смерти есть веснушки

И у смерти есть веснушки

Вечерний Брест был прекрасен.

Нет, даже не так — он был намного восхитительнее тех городов, в которых бывал Михаил. Намного чище, намного приятнее и будто даже роднее, хотя родился и прожил почти всю сознательную жизнь в Минске в спешке сначала за школьным образованием, потом за университетским. А после университета так получилось, что он стал гнаться не за образованием, а за девушкой.

В двадцать пять лет он думал, что пора получать образование магистра, даже выбрал соответствующее внутренним желаниям направление: «Культурное наследие и туризм», чтобы потом устроиться менеджером средней руки и организовывать туры, общаться с людьми и видеть, как они соглашаются с его мнением, что, мол, лучше уж ваш тур взять, чем у другого агента. Михаил давно заметил, что может влиять на людей простыми словами, простым тоном: слушатели замирали, на миг становились задумчивыми, а потом делали то, что скажет он. Это было приятно, потому что даже, пребывая в гостиницах, он мог попросить улучшить свои условия, и ему, как будто он воздействовал на людей магией, давали хороший номер с душем и кондиционером. Мыться в общих душевых Михаил терпеть не мог — природная брезгливость не позволяла зайти на территорию, где одновременно с ним могут находиться как минимум пять человек.

Возвращаясь к Бресту, стоит сказать, что Михаил был настолько заворожен увиденным, что не мог оторвать глаз. Он жил в Минске и не видел никогда, как зажигают вручную фонари, слышал лишь, что в далёком Бресте, что находился на границе с Польшей, есть такая традиция, но до вчерашнего дня ему не было даже самую малость интересно, что творится там, где-то далеко. Теперь же пожалел, что не приехал раньше, чтобы полюбоваться, что же за чудо это такое — зажигание фонарей.

Ровно в двадцать пятнадцать мужчина в отглаженном мундире, с чопорно-выверенной походкой и приставной лестницей в руках появился из-за угла дома по пешеходной Советской улице. Все люди замерли, восхищённо переглядываясь в ожидании самого настоящего чуда. Михаил мог поспорить, что местные уже давно привыкли к этому скромному на вид мужчине, тепло здороваются с ним из вежливости и почтения, потому что он возродил во всех веру в своеобразную сказку. Михаил вырос на советских мультиках, где добро побеждало зло, где марионетки и тряпичные куклы становились друзьями маленькому зрителю, и потому почувствовал то же самое, когда увидел зажигание одного из семнадцати фонарей — смесь ностальгии, ребяческого счастья и уюта, как на даче у бабушки под Гродно, когда солнечный свет лился из окон на фарфоровые тарелки, заставленные сливочным печеньем и кусками вкусного дзяда, рецепт которого, правда, бабушка унесла с собой навсегда.

Мужчина приставил складную лестницу к фонарю, взобрался наверх, открыл створку фонаря, затем приподнял стеклянный колпак и поджёг фитиль, затем выполняя действия в обратном порядке. Время от времени к нему подходили сфотографироваться, потереть на счастье пуговицы на мундире, что блестели, как солнышко, в лучах уходящего солнца и блеске огня в фонарях. Он внезапно посмотрел прямо на Михаила, что нахмурился, а потом расслабил лицо — всё хорошо, это же просто обычный взгляд.

— Это чудо, — перешёптывались люди кругом, снимая всё на камеры или телефоны, чтобы запомнить эти моменты навсегда. Михаил же считал, что все самые лучшие мгновения находятся в головах, в воспоминаниях, их не отразить на экране смартфона даже самой последней модели. Память мало чем можно повредить, восторг не забудется, а видео не передаст того же, что было получено тогда, в тот самый жаркий августовский день.

Но Михаил не мог не согласиться — это настоящее чудо, о котором он будет вспоминать.

За созерцанием и из-за странного взгляда фонарщика он совсем забыл о главном: ночью, желательно, в полночь, ему нужно быть на Тришинском кладбище. Все внутренности свело от своеобразного ужаса, захотелось раствориться в моменте, в воздухе, который вдыхают многочисленные туристы, в огнях всех семнадцати зажжённых вручную фонарей. Представление закончилось, вся улица была озарена огнями, которые прогорят до самого утра, сказка ушла вместе со сказочным человеком в мундире, который продолжал фотографироваться с желающими и по-доброму посмеиваться, время от времени будто ища самого Михаила взглядом. Бывший студент покачал головой, вышел из толпы, взглянул на бежевые, словно торты в центральной кондитерской, дома с аккуратными окнами и балконами, а потом открыл на телефоне карты.

Конечно, ему нужно было совершенно в другую сторону, и дай бог до полуночи дойдёт до Тишинского, потому что автобусами пользоваться не хотел, да и посыплются вопросы на тему «что делать молодёжи на кладбище ночью?» Михаил вполне понимал, что может вызвать излишние подозрения, тем более если будут проверять паспорт, там увидят чётко, что он из Минска, а причина «приехал посмотреть на вашу местную традицию — зажигание фонарей вручную» будет звучать как нечто абстрактное и лживое. Нельзя по кладбищам обычным людям ходить, нельзя мёртвых будить и заставлять подниматься из могил — это плохо скажется и на климате, и на людях, ведь поднимутся буйные ветра, лето поменяется с зимой местами и все, кто будет так или иначе тронут, пострадает.

Но Михаил, осознавая все риски, в рюкзаке держал все нужные для ритуала предметы. На выдохе вышел с Советской и побрёл по Московской, не оглядываясь по сторонам. Долго убеждал себя, что не турист, ему не надо смотреть, исследовать, пускай полгода был в экспедиции для написания диплома и вернулся совсем другим человеком. А всё это было из-за одного гадания.

Он ездил на Лысую гору: не знал, как договорилось руководство, но они присоединились к группе русских археологов, которые пытались найти какое-то старое захоронение или хотя бы остатки быта, что перекликалось с названиями квалификационных работ практикантов. Михаил помнил, как они приехали: светило солнце, на небе было ни облачка, а в поезде было так душно, что футболка моментально промокла от пота. Зато, кажется, вся длительная поездка того стоила: он увидел горы впервые, так близко, что получил самое настоящее удовольствие, которое даже не пытался скрыть — радовался, как ребёнок. Даже спустя месяц эти горы, пускай и не настолько высокие, как с пренебрежением говорил Лёха, вызывали в нём лишь восторг, потому что он не успел ими насытиться, не успел всячески рассмотреть и пощупать. Говорят, ко всему привыкаешь. Но Михаил не привык к чуду гор и до сих пор вспомнил ту поездку, что изменила его полностью.