И в этой жизни снова ты

Глава 1.1

Первое, что пробивается сквозь вакуумную тьму сознания — это звук.

Нет. Это ложь. Первая искра — паника. Та самая, доисторическая, животная, когда мир сужается в точку, сердце пропускает удар, а затем пускается в дикий, аритмичный галоп, словно пытаясь вырваться из грудной клетки, сбежать, спрятаться, оставив меня наедине с этим всепоглощающим ужасом.

Это первобытный страх смерти, въевшийся в гены за сотни тысяч лет эволюции, страх, который я успела выучить наизусть. И который, как назло, никогда не становится слабее.

А второе — это звук.

О да, этот звук я узнаю из тысячи. Мерзкий, пронзительный, вибрирующий на грани боли — тот самый фантомный звон, что въелся в мои барабанные перепонки еще в прошлый раз, в прошлую жизнь, в прошлую смерть.

Звук лопающегося артефакта. Магического, техномагического, гибридного — какая, к дьяволу, разница? Он всегда звучит одинаково. Будто кто-то с размаху огрел тяжеленной хрустальной вазой о каменный пол, а затем аккуратно сунул осколки мне в ушную раковину и включил дрель на максимальных оборотах.

Противно, тошнотворно, до звона в зубах.

Я с огромным трудом приоткрываю глаза. Веки — свинцовые, словно к ним привязали по гире. Ресницы слиплись от чего-то липкого, может быть, слез, может быть, той самой неведомой магической гадости, что сопровождает мое возвращение. Но я все-таки их разлепляю.

Первая мысль, острая, как лезвие:

«Я жива. Черт подери, я опять жива».

И сразу же следом, с горькой усмешкой:

«Потому что умирать — это больно, темно и унизительно-обидно. А здесь... здесь просто потолок».

Потолок, надо признать, неплох. Белый. Идеально-белый, стерильный, с изящной трещиной, похожей на разряд молнии, застывшей в вечном напряжении. Из окна льется свет — такой банальный, утренний, почти издевательски-солнечный.

Никакого тоннеля с ангелами. Никакого манящего света в конце. Только яркое, теплое, наглое солнце, которое щекочет глаза и заставляет зрачки болезненно сжиматься. Сплошное, грандиозное разочарование. Я заслужила хотя бы арфу и облака, а получила беленый потолок с дефектом.

И это бы еще ничего. Но следом приходит осознание тела.

Оно есть. Оно все еще мое. И оно ненавидит меня всей своей клеточной структурой. Каждая мышца, каждая косточка, каждая связка издают протестующий вопль.

Такое чувство, будто я только что сорвалась с десятикилометрового марафона, затем меня отбивали мокрым полотенцем в течение часа, а после заставили танцевать брейк-данс на битом стекле. Плечи ноют, спина простреливает тупой болью при малейшем движении, а в коленях, кажется, завелась крошечная армия гномов с отбойными молотками. Даже те мускулы, о существовании которых я благополучно забыла, присоединяются к общему хору: «Мы тебя ненавидим. Мы собираемся на забастовку. Отвали».

— Ну, и как там ощущения? — раздается над ухом звонкий, нетерпеливый голос.

Я дергаюсь. Резко, импульсивно, как лягушка под током. И тут же падаю обратно на подушку, закусывая губу от острой, пронзительной боли, стрельнувшей в шее. Позвонки противно хрустят сухим песком, перед глазами плывут радужные круги, а в висках пульсирует целый оркестр барабанов. Но сквозь эту мерзкую болезненную пелену, сквозь рябь и дрожь в глазах, я различаю ЕЕ.

Девушку. Здесь. Рядом. В одной комнате. Она сидит в каком-то нелепом кресле, похожем на кокон из экокожи, поджав под себя ноги, и сверлит меня взглядом.

И это — шок. Полный, ошеломляющий шок. Понимаете? Четыре проклятых раза. Четыре смерти. Четыре новых мира, четыре чужих тела, четыре мучительных пробуждения в абсолютном, гробовом одиночестве. Никто никогда не встречал меня. И вот, пожалуйста, бонус от вселенной. Прилагается свидетельница моего утреннего позора.

Я таращусь на неё так, будто вижу привидение, а она — на меня, и в её огромных, неестественно-голубых глазах плещется целая гамма эмоций: нетерпение, горячее любопытство, искренняя тревога и еще какая-то искорка восторга, от которой мне становится не по себе.

Девчонка... ну, скажем прямо, очаровательная. На вид ей лет восемнадцать, может, девятнадцать. Черные, как смоль, волосы небрежно, но с явным старанием, заплетены в две забавные косички — такие наивные, почти школьные, но с дерзким акцентом: кончики их выкрашены в яркий, кислотно-синий цвет.

На лице — огромные круглые очки в тонкой металлической оправе, из-за которых она смахивает на взъерошенного, любопытного совенка, впервые вылезшего из дупла. Под правым глазом — крошечная родинка. Кокетливая, с намеком на какую-то тайну.

А сами глаза... голубые. Такой густой, пронзительной голубизны, что у меня перехватывает дыхание. Ледниковое озеро в высокогорьях, чистое небо над бескрайней степью — что-то невозможное, кристально-холодное и одновременно обжигающее. В них плещется столько исследовательского азарта, что мне становится по-настоящему страшно.

Такой взгляд бывает только у детективов в финале расследования, у кошек, дорвавшихся до валерьянки, и у маленьких детей, которые только что нашли в гостиной коробок спичек.

Я медленно, очень осторожно, насколько позволяет мое раздолбанное тело, веду рекогносцировку. Значит, комната. Моя комната? Ну, теперь, видимо, моя. Я привыкла, что после каждого перемещения у меня новый дом. Надо просто принять это. Обычная комната. Но в каком именно смысле «обычная»?

Стол. Массивный, деревянный, с вычурными ножками. На столе — ноутбук. Самый обычный, серебристый, тонкий как лезвие, с мягкой, успокаивающей подсветкой на клавиатуре.

Ага, технический мир. Я уже почти успокаиваюсь, но тут мой взгляд падает чуть левее, и челюсть непроизвольно отвисает. Твою же дивизию. Прямо на подставке из черного, полированного до зеркального блеска дерева лежит кристалл. Самый что ни на есть настоящий, магический. Бледно-голубой, призрачный, он пульсирует ровным, спокойным ритмом, словно живое сердце этого кабинета, и испускает в воздух тонкие, едва заметные искорки энергии. А рядом с кристаллом — книга. Толстый фолиант в потертом кожаном переплете, с потрескавшимся корешком, на котором золотом выведены непонятные руны. Из-под обложки торчат закладки — сухие листья и шелковые ленточки.