И в горе и в радости

Глава 4

Филипп стоял на палубе корабля, который отплывал из Ла-Рошели на остров Ратис. Крепость Ла-Рошель была построена тамплиерами шесть столетий назад и по-прежнему считалась самым крупным торговым портом Французского королевства. У пристани в Старой гавани стояли на причале суда, обеспечивающие связь с островами, которые были разбросаны в Атлантике: достаточно крупными, как Ратис, и десятками других, поменьше.

Уже опустились сумерки, тёплые, но не настолько плотные и душные, как в Париже. На кораблях и на пристани робко замерцали первые масляные фонари – точно качались над водой длинноногие люди со свечами, поднятыми над головой.

Филипп стоял, облокотившись на перила, и задумчиво смотрел на водную гладь внизу. Снова и снова, вот уже несколько дней после визита к Лавалям, он как одержимый прокручивал в памяти слова графа Армана.

«Сколько лет вы женаты? Тринадцать? Вы ведь не любите Николь, детей у вас нет. Так отчего бы вам не развестись и не жениться снова?» Из всей речи де Лаваля Филипп зацепился именно за эти слова. Они были неприятной и нерушимой правдой: за тринадцать лет ничего! Ни любви, ни страстного физического влечения к Николь он так и не испытал; не любил сам и отказывался принять её любовь. Первые месяцы после свадьбы он играл роль нежного и заботливого мужа; сходился с Николь на супружеском ложе, как примерный семьянин исполнял супружеский долг... Николь была на седьмом небе от счастья и начинала трепетать от желания, едва он входил в её спальню... Филипп был чутким и умелым любовником, он умел дарить женщинам ласки, вырывая сладострастные стоны даже у тех, кто считал себя холодными в постели с мужчиной... Но сам он не был счастлив ни со своей женой, ни со своими многочисленными любовницами...

Маска примерного семьянина, хозяйственного собственника обширных земельных угодий была ему не к лицу. Да, он любил своё поместье, свои поля, свою часть острова, которая досталась ему в наследство от погибших родителей. Но маска остаётся маской. Он, Филипп, граф де Монфор-л’Армори, не семьянин и не помещик! Никто, ни одна женщина, никогда не сумеет привязать его к себе или к дому. Этого не сумела Николь, этого не добьётся от него и Шарлотта де Лаваль, если он всё же поведёт её под венец...

Подумав о Шарлотте, Филипп усмехнулся. Молодая графиня де Лаваль считалась одной из самых красивых и выгодных невест в парижском аристократическом обществе. Его тянуло к ней по-иному, чем к другим женщинам: ею хотелось просто подолгу любоваться, как драгоценным камнем редкой красоты. Девушка была, несомненно, восхитительна, но определённо не во вкусе графа де Монфор. Иногда, глядя на неё или думая о ней, Филипп пытался представить Шарлотту в своей постели, однако дальше этих воображаемых сцен дело не шло. Дыхание оставалось ровным, кровь в жилах не кипела, не возникало знакомой и столь приятной тяжести в паху... Короче говоря, Шарлотта его не возбуждала.

Сейчас, вспоминая, как граф де Лаваль уговаривал его развестись с Николь, чтобы жениться на Шарлотте, Филипп подумал, что новая женитьба опять-таки никому не принесла бы счастья. С Шарлоттой он будет так же, как с Николь, играть роль добропорядочного семьянина, так же удовлетворять её в постели, ничего не получая взамен. И так же будет смотреть на сторону, мучая молодую жену своими изменами и непостоянством. Вот только вряд ли Шарлотта будет молча терпеть подобное унижение: в отличие он Николь, у неё есть защита могущественного отца, да и нрав у неё горячее и капризнее, чем у застенчивой благоразумной Николь. Тогда есть ли смысл что-то менять? Дети?.. Де Лаваль сказал: «Дорогой Филипп, такому мужчине, как вы, нужна нормальная семья, молодая здоровая жена, которая родила бы вам крепких наследников!» Молодая здоровая жена... Николь когда-то тоже была молодой и здоровой...

Филипп нахмурился. Но сгустившаяся темнота ночи положила конец его внезапному унынию. Погрузившись в раздумия, Филипп не заметил, что корабль уже вышел из гавани. Ла-Рошель давно исчезла в угрюмом тумане, и баюкающая песнь волн навевала на Филиппа сонливость. Однако в то мгновение, когда тоска совсем улеглась, тяжёлый корабль прорезал тучу мрака и стал медленно приближаться к острову.

- Ваше сиятельство, я и не знал, что мы прибудем на место ещё до рассвета, - раздался рядом с Филиппом удивлённый и немного сонный голос.

- Я забыл вас спросить, бывали ли вы прежде на Ратисе, мессир Жаккар, - отозвался Филипп, повернув голову и взглянув на своего попутчика.

Пьер Жаккар – худощавый, с чёрной бородкой клинышком, тонким заострённым носом и внимательными, как будто подслеповатыми, глазами – производил впечатление школьного наставника или учёного. Собственно, он и был учёным: магистр Парижского университета, который читал лекции на факультете медицины. В Париже шла слава о нём как об одном из лучших медикусов; говорили, будто его приглашали ко двору Луизы Савойской, матери короля, когда она заболела после падения сына с лошади. Горячая беззаветная любовь Луизы к своим детям была известна, поэтому мало кого удивило, что женщина слегла, узнав о несчастном случае с юным Франсуа.

О том, что Николь тяжело заболела, Филипп узнал из двух писем, которые он получил в один и тот же день с атлантического почтового корабля. В одном из них, составленным мессиром Трюдо, сухим, научным языком была изложена суть болезни, применяемые методы лечения и неутешительные выводы. Другое, написанное изящным женским почерком, было полно эмоций: от негодования и упрёков («Как вы могли столько времени томить вашу жену тягостным неведением относительно вашей жизни?») до мольбы («Надеюсь, ваше появление на Ратисе принесёт тёте облегчение; в её выздоровлении уповаю на волю Господа нашего и ваше, мессир, милосердие...»). Бумага, на которой было написано это письмо, источала приятный аромат лаванды – и в памяти Филиппа сразу всплыла знакомая с детства картина родительского поместья.

За оградой дома раскинулось лавандовое поле, которым можно было любоваться из окон гостиной и двух спальных комнат: той, где в детстве спал Филипп, и той, которая принадлежала его матери. Когда-то отец Филиппа, граф Анри де Монфор, опытный хозяйственник, влюблённый в природу, выписал кусты лаванды из Прованса. Филипп до сих пор помнил, как отец радовался, когда кусты прижились на острове, с каждым летом разрастаясь всё больше... Но пожар, устроенный взбунтовавшимися крестьянами, уничтожил не только дом: вместе с усадьбой сгорели и лавандовые кусты.