И в каждой песне есть душа, а у каждой души – своя история.

Не проклинай. Не молись о тепле…

Музыка: The Three Fates (OST Hwayugi)

«Разве любить – плохо? Любовь – это не преступление. Мин Юнги, будь ты проклят! Тысячу лет и каждый год. Будь проклята твоя душа, твоё чёрствое сердце, которое не видит ничего, кроме своей холодной удушающей красоты…»

ღ ღ ღ

Т/И бежала сквозь снег, не разбирая дороги. Подошвы скользили, ледяной ветер кусал щёки и глаза, а тёмный вечер молчаливо провожал её до дома. Слеза сама скатилась к подбородку, девушка даже не успела её стереть, та сорвалась, уносимая порывом воздушной стихии.

«Реви, реви, пурга, хоть кто-то сегодня поплачет над моими глупыми чувствами к этому чурбану…» – она скинула лишь ботинки, с которых по капле на пол стекал мокрый снег, стащила с плеч промокшую кофту и обессиленно опустилась у окна во всю стену. Лба коснулся поцелуй холодного стекла, она прикрыла ресницы, влажные и солёные; за тонкой прозрачной преградой бушевала метель, дрожали петли на дверях, выли сигнализациями машины, спасались зазевавшиеся прохожие и клонились к земле деревья.

Но снежный ураган за окном мало страшил, Т/И закрыла дрожащими руками уши, пытаясь не слышать, забыть, уничтожить из памяти его последние слова.

«Каждый миг, проведённый с тобой, был прекрасен…» – он улыбается слабо, выводя ледяными пальцами круги на её скулах, словно это не он только что сказал самые страшные слова во вселенной, словно не он убил её веру в счастье пару вздохов назад. – «Мне нравилось смотреть на тебя, когда светило зимнее солнце, твои волосы… так по-особому блестели в дневных лучах.

Т/И обхватила себя руками, стараясь объятьем спастись от холода и жестокости Вселенной.

От слёз и страшных слов, что преследовали её уже шесть месяцев.

ღ ღ ღ

Одно из самых страшных слов человечества? Мор, война, эпидемия, землетрясение..?

Писатель твоей любимой серии книг умер, мангака решил прекратить работу над мангой на неопределённый срок, может быть, навсегда, сериал закрыт, это последний сезон – эти слова были кошмаром твоего мира. Теперь вот добавилось новое – то, другое, такое далёкое, из первого списка.

– И? Что сказал врач? – Юнги смотрит в окно, ничто не выдаёт его волнения. Почти. Ты замечаешь, как он задержал дыхание, грудь его больше не вздымается равномерно.

Сглатываешь, прикрываешь глаза, чтобы не видеть эту картину: застывшего Юнги в больничной пижаме и голое дерево за окном, тянущее ветви-руки к небу. Так невероятно тяжело говорить эти слова… но вы поклялись быть друг с другом честными.

– Ты скоро умрёшь, – и голос срывается на последнем слоге, словно натянутая струна разорвалась.

– Хах, невелика потеря для человечества.

С неверием распахиваешь глаза. Ты была готова услышать что угодно, но не его усмешку… над самой жизнью.

– Юнги, как ты можешь так говорить?

Он избегает твоего обвиняющего взгляда, отбрасывает одеяло, донельзя исхудавшие запястья падают вниз, он ищет тапочки под кроватью. Мин поднимается неохотно, шаркает до пианино, которое врачи – лишь бы богатый клиент и дальше оставался таким щедрым – позволили привезти из его студии.

Впервые за долгое время, полное депрессии и бесполезной надежды, он садится за своё старое пианино – не за рояль, что томится в углу. Это пианино знает больше его секретов, чем ты, оно видело его детство, зелёную юность, его взлёты и падения, оно само через многое прошло – шрамы на крышке, словно их царапали гвоздями в приступе злобы, покорёженная педаль, тёмный от копоти правый бок – громче любых слов.

– Я напишу песню.

В тишине его слабый голос звучит для тебя громом и хочется кричать от той тоски, смирения, что спрятались за этой последней сказанной фразой.

Юнги кладёт тонкие бледные пальцы на клавиши, смотрит на них, будто удивлённо, только что очнувшись ото сна, ещё не понимая яви. Вдох, его плечи расправляются, первая нота, вторая, мелодия тихо подступает, присматривается, ещё пока боясь притронуться к теплу человеческого существования.

Боишься дышать, боишься сделать хоть шаг, пленённая простым переливом клавиш. И кажется, что стоит пошевелиться, издать хоть звук, как песня чёрных с белыми прервётся, испугается напора и твоего желания обладать ею.

Но Мин всё продолжает вытягивать из фортепьяно музыку, раскрашивая тишину белой палаты в цвета безмятежности и самой жизни. И мелодия, послушная его пальцам, загипнотизированная идёт навстречу, ластится к Юнги, печально вздыхает и желает, чтобы её гладили и гладили, чтобы любили и нежно оберегали, чтобы играли. Играли, не останавливаясь.

И юноша отвечает на просьбу, он творит звуки несколько часов. Ты подходишь, незаметно садишься у его ног, облокачиваешь голову о старое дерево защитной крышки клавиатуры.

Одна слеза, вторая… ты даже не замечаешь, как тихие всхлипы переплетаются с нотами, музыка теперь грустнее в разы, печальнее. В комнате сразу же холодает.

Юнги резко останавливается. Последний звук жалобно обрывается, в палату приходит реальность, и вновь разум теряет спокойствие.