И в среду была пустота

49 часов до трагедии

Смотритель давно не появлялся в своей сторожке, предпочитая спать прямо на вокзале. Местные сюда не приходили, им без надобности выбираться с окраины, чужие практически не забирались — красота! Постоянными соратниками Валерия стали тишина и покой — что ещё надо в столь почтенном возрасте?

Просторный холл вокзала, украшенный мозаикой с пола до потолка, встретил самозванного хозяина скрипом половиц и пением ветра под крышей. Давно пора заняться починкой здания, но сам старик давно уже не в силах, а просить особо и некого: деревенька последовательно вымирала, превращаясь в придаток к станции–призраку, каких на теле Родины красовалось достаточно много.

Под арочным сводом разнеслось протяжное эхо — это собаки, привлечённые теплом, делали подкоп у ветхой западной стены и пробирались в жилище Юлианыча; сторож подошёл к колонне, где висели на манер колоколов несколько банок, и постучал по ним. Псины заскулили и засуетились, как бы вылезти обратно через скромную нору.

И так — каждый день.

Каждый проклятый день Юлианыча был похож на предыдущий: с утра он обходил вокзал, затем завтракал в бывшей кассовой зоне, слушая новости по «Первому Социалистическому», после гулял по округе до самого вечера. Раз в два дня приходил поезд, который необходимо проинспектировать, раз в неделю откуда–то материализовывались городские детишки, заблудившиеся в лесу или просящие проводить их до старой часовни. Проводить — это всегда пожалуйста! Но с момента визита предыдущих гостей минуло уже три недели и надежда, что вот–вот заглянут новые собеседники, таяла на глазах.

В описанный день Валерию нездоровилось — сказывалось приближение осени: ломило кости, в голове сгущался туман, опьяняла цветущая вигилька... Лучше бы её вообще не открыли, думал смотритель, тогда вообще всё можно было бы списывать на старую–добрую старость.

Впав в странную апатию, свойственную его возрасту, Юлианыч покрутил ручку радио, ни на что особо не надеясь. Шипящий диктор с «Первого Социалистического» сообщил: «Прошёл двести пятьдесят шестой подпольный съезд Народного совета. На нём обсудили...» Спустя полминуты шипения его перебил звонкий девичий голосок с «Музыкальной революции»: «Ах, если бы умчаться!.. Ах, если бы умчаться!.. Умчаться бы на крайний север, где звёздам легко загораться!..» С этими словами радио продолжило выплёвывать помехи, перемежая их отдельными словами: «Роман. Евгений. Георгий. Георгин. Надувная лодка. Суперпродложение. Южный фронт». Постучав по корпусу радио как следует, старик не добился внятного эффекта, продолжив слушать монотонное перечисление несвязанных слов. Он подозревал, что попал на так называемое «радио последнего дня», но ни таинственная находка, ни «последний день» его не интересовали — только то, что там с двести пятьдесят шестым подпольным съездом Народного совета.

В коридоре послышалось шуршание и звон: это банка, висящая на растяжке, внезапно покатилась по коридору. Валерий тут же схватил ружьё, проверил, что оно заряжено боевыми, и прижался к дверному косяку, по–армейски осторожно выглянув в холл. Там, смачно ругаясь, его ждал нежданный посетитель: молодой человек с густыми каштановыми волосами, далеко посаженными глазами и круглым лицом, покрытым редким юношеским пушком. Заметив, что за ним наблюдают, незнакомец вскинул руки, закричав на весь вокзал:

— Ёшкин–матрёшкин!.. Я всё расскажу! Всё–всё, клянусь! Э–э... даже то, что не знаю — всё расскажу!

Юлианыч повесил ружьё за спину и вышел в зал. Он погладил бороду, задумавшись на мгновение. Теперь смотритель видел, кто к нему забрался — городской мальчишка, ни на секунду не выпускающий из рук телефон. Даже вскинув руки, чтобы сдаться неизвестной опасности, он продолжал сжимать маленькую коробочку, обвешанную брелоками, как талисманами.

— Десять лет не слышал, чтобы кто–то так ругался. «Ёшкин–матрёшкин»! Скажешь тоже, — старик опёрся на дверной косяк. — Ты кто такой будешь?

— Лёня Бобров, — промямлил мальчишка, — вообще–то Леонард Прокопьевич Бобров, если хотите знать. Имя выбирала мама, я тут ни при чём! Что вы так на меня смотрите? Ну да, вымазался я, пока по долам и весям скакал. С кем не бывает. Дороги–то у вас нет!

— Во–первых, руки опусти, Лёня. Во–вторых — сколько тебе лет? — после этих слов смотрителя Лёня медленно опустил руки, разблокировал телефон и уставился в него, как будто это имело какой–то смысл:

— Двадцать семь мне, — задумчиво отрапортовал мужчина в теле мальчишки. — Я сейчас вам паспорт покажу, если что.

— Молодо выглядишь, — Юлианыч присел на одну из лавок, и Лёня так же. — Паспорт нужно с собой бумажный носить.

— Началось!.. — гость закатил глаза, заблокировал телефон и спрятал его во внутренний карман куртки. — Послушай, дед, ты вообще кто такой? Я станционного смотрителя ищу, который к часовне водит. Знаешь такого?

— Знаю, — «дед» усмехнулся, — он перед тобой.

Лёня многозначительно кивнул, раздумывая, что ему делать с полученной информацией. Валерий же, продолжая потешаться, обратился к нему, не давая и слова вставить: