И в среду была пустота

42 часа до трагедии

Часовню строили в то же время, что и вокзал, поэтому она представляла собой маленькое, но высокое здание с выдающейся апсидой. Круглый купол венчал знак атома, а мозаики, уже изрядно осыпавшиеся без должного ухода, рассказывали историю физики как науки. Лёня не обратил на них никакого внимания — а ведь туристы обычно ради таких фото приходят! — и поспешил к воротам, запертым на гигантский амбарный замок. Поняв, что так просто они не поддадутся, мальчишка скинул с себя рюкзак, размял затёкшие мышцы и плюхнулся на землю, ожидая, что ему откроют.

Валерий достал связку ключей — по одному на каждое помещение в часовне и вокзале; пока он искал нужный, Бобров, уронив голову на сложенные руки, вопрошал:

— Часто, значит, сюда людей водишь? Много денег приносит такое хобби, наверное? Хотя зачем деньги в лесной глуши, а? В городе–то понятно, кружки какие–нибудь есть для пенсионеров, секции там. Тут? Пф, не знаю, не знаю. Так вот, ты сюда дней десять назад случайно девушку не водил?

— В моём–то возрасте, соколик? — поинтересовался сторож, чувствуя, как сердце пропускает удар. Вот именно: он водил — как быка водят за кольцо. Она вырывалась, кричала, сопротивлялась, но что ему было до того. Видела, что не стоит видеть, и поплатилась за это. Из размышлений Юлианыча вернуло к жизни саркастичное «Ха. Ха. Ха», сопровождаемое жидкими аплодисментами.

— Очень смешно, — Лёня громко втянул носом воздух. — Вспоминай давай. Встаёшь ты такой с кровати. Приходит девушка. Красивая девушка, такое уточнять надо. Блондинка. У неё рюкзак был точно такой же, как у меня. Я ищу её.

— Что с ней? — спросил сторож, зная ответ. Она пальцами цеплялась за эту самую дверь и случайно сломала один ноготь. Браслет так сильно впился ей в кожу, что оставил глубокую тёмно–розовую борозду, через которую выступили красные капли.

Борозду... На руке... Борозду...

— ..короче, пропала она, — закончил свой многословный рассказ, который Юлианыч пропустил мимо ушей, Лёня. Он смотрел на своего проводника глазами, полными искреннего переживания. Точно так же смотрела тогда и она. — Ты вспомнил чего–нибудь?

— Нет, не вспомнил, — покачал головой смотритель, после чего открыл амбарный замок. Тот грузно упал на пыльную дорожку, некогда мощёную, сейчас покрывшуюся толстым слоем грязи.

— Я подниму, — участливо сообщил Бобров. Он поднял замок, взвесил его в руке и продел через стальную петлю. — Внушительная штука. Такой и убить можно. Судя по её состоянию, ей кого–то и убили, — хотя молодец усмехался, Валерий не был счастлив услышать такие слова. — Чего ты напрягся, дед? Пошли давай.

— Что меня поражает в вашем поколении, так это панибратство, — пробурчал Юлианыч в бороду, спрятав ключи обратно во внутренний карман. В ответ он услышал лишь «Чего–чего? Не слышно тебя!», разносящееся под сводом купола старой часовни и многократно умножающееся в её тишине.

Внутри их ждал большой холл, разделённый колоннами на восемь пределов. Каждый из них украшала мозаика в голубых, бордовых или жёлтых тонах; на дальней стене, наиболее хорошо сохранившейся, проглядывали очертания трёх массивных фигур в окружении маленьких поклоняющихся людей. Лёня ходил вокруг, фотографируя себя и мозаики да приговаривая: «Круто! Очень круто!». Любопытство завело его к массивной железной двери, ведущей в западную часть часовни. Такая же стояла и в восточной — но там за покосившимися полотнищами можно было разглядеть хранящийся садовый инвентарь, никакого интереса для молодого человека не представляющий.

Безуспешно подёргав ручку, Бобров отошёл на несколько шагов и сфотографировал артефакт уходящей эпохи. Он вернулся к своим вещам, оставленным прямо в центре грандиозной залы, и снова осмотрелся. Его честной реакцией было совершенно простое «ва–а–ау», которое у старика отчего–то вызывало усиленное раздражение.

— Что, экскурсии не будет? — спросил «турист», хлопая длинными ресницами, точно младенец, ожидающий внимания матери.

— Часовня древнее меня, — глубокомысленно начал старик. — Это всё, что о ней нужно знать. Когда я приехал, её уже не использовали по назначению. Так, хранили инвентарь, прятались от волков. Был у нас охотник такой, Никита Юрьич, он хотел её под перевалочный пункт переоборудовать. Не сложилось, нарисовались власти и давай — культурное наследие то, культурное наследие сё. Потом и Никита Юрьич, пусть ему там хорошо будет, помер. Вот и стоит здание неприкаянное.

— У тебя поэтический склад ума, папаша, — Лёня поёжился, — слово «неприкаянный» отлично подходит. Здесь энергетика какая–то... тяжёлая.

— Какая такая энергетика? — Валерий достал кисет и закинул в рот очередной ком табака. Бобров продолжил делать пассы руками, приговаривая:

— Энергетика — типа... атмосфера, да.

— Так бы и сказал — атмосфера. Энергетика, сынок, это про другое, — провожающий достал из своей скромной поклажи складной стул, разложил его и принялся ждать, пока юный натуралист сделает то, зачем пришёл.

— Я не буду оправдываться. Сказал как сказал! — огрызнулся Лёня и зарылся в свои вещи. Оттуда он достал несколько приборов разного размера, сцепленных между собой проводами, и стал раскладывать в разных углах часовни. Старик некоторое время безучастно наблюдал за этим, однако не выдержал, когда Бобров подошёл к запертой двери:

— Это ещё что, разорви тебя Матерь, такое?

— Я ж говорил: замеры паранормальщины делаю, — мальчишка тут же бросил провода на землю, словно его застукали за чем–то постыдным. — Послушай, Валер Юлианыч! Мои исследования касаются, ну, типа... Той Стороны... или, короче, не важно чего. Ты можешь идти, а я тут пока пооткисаю, идёт?