И в среду была пустота

30 часов до трагедии

Смотритель встретил её, эту Юлию, в лесу потерявшейся, но нисколько не растерянной; напротив, увидев незнакомого человека, она замахала руками, растянула губы в широкой, а главное искренней улыбке. Наскоро представившись, девушка попросила проводить её к часовне. Находить потерявшихся Юлианыч привык, видеть их такими счастливыми и собранными — нет, однако же сразу согласился. Вскоре они пришли на место. Расспросив старика обо всём и немножко больше, путница разложила свои приборы напротив каждого угла и встала аккурат в образовавшемся кругу.

— Что ты пытаешься тут найти? — спросил её провожатый.

— Правду! — засмеялась она. — Я мечтаю найти правду.

— Кто тебе сказал, что правда тут? — наивность девушки умиляла Валерия. Вскоре он понял, что наивностью назвал глупость:

— Сейчас в Сети активно форсят, что Та Сторона — не какая–то метафора смерти, прямо реальное место. И, конечно, есть особые точки в пространстве, где с ней можно соприкоснуться. Я решила проверить легенду и доказать, что она — чушь собачья!

— Ты уж определись: легенда всё ж или чушь собачья. В легендах иногда правды есть во–от столько, — сторож соединил указательный палец, на котором не было фаланги, и большой. Сначала Юлия растерялась, когда поняла — по часовне разлился смех:

— Да, вы правы. Что–то я заговариваться стала. Отдохнуть бы.

К его удивлению, увлечённая фанатка паранормальщины, так и не уточнившая, что значит «форситься», начала копаться в вещах в поисках лежака.

— Здесь, милочка, ты спать не будешь. Тёмное место это. Страшное.

— Вы про волков, что ли? Людей надо бояться, не волков, — Юлия продемонстрировала отпугиватель. Проверив, что он работает, она положила его на землю рядом с собой. — Или я чего–то не знаю?

— Определённо не знаешь, — Юлианыч кивнул своим мыслям. — Впрочем, воля твоя. Я вернусь утром, проведаю тебя, принесу чай и отведу обратно.

— Прекрасный план! — самопровозглашённая исследовательница активно закивала. — Заодно рассчитаемся. До завтра!

Валерий был уверен, что дошёл до «дома», попил чаю, поймав «Первый Социалистический», и лёг спать. Когда он вернулся, то сразу понял — что–то тут не так...

Сон–воспоминание прервался голосом Юлии: она тихонько шептала себе под нос слова задом наперёд, и нужно было приложить усилия, чтобы расслышать их: «Ончукс енм, хи идевирп, еигурд и тудуб, екяам мотэ ан яашвапорп, яавреп ым, илижулсаз, тюапутсоп кат отк, есв, алижулсаз, онченок? Алижулсаз отэ евзар ым». Звуки разносились под сводами, подобно заклинанию из полузабытых местных легенд, как топот оленей, которые здесь почитались в качестве сакральных животных. Они то усиливались, то затихали, смешиваясь с нарастающим шумом снаружи. Сначала Юлианычу казалось, что он слышит шелест шин по гравийке — но нет. Что–то приближалось к людям, стараясь быть замеченным.

Когда смотрителя глаза привыкли к темноте, он стал рассматривать мозаику; она шевелилась, ясно давая понять, что сонный морок не отпускает несчастного. Как бы он ни старался моргнуть — не мог, и со временем мелкие танцующие перед глазами пятнышки превратились в сонм неизвестных, но величественных фигур, окруживших молодую девушку. Её потрёпанная одежда красноречиво свидетельствовала о том, что охотник, играясь, долго волочил жертву по земле; грязь под её ногтями смешалась с кровью, капающей прямо на лицо сновидца.

Когда Юлия поняла, что на неё смотрят, то перестала шептать — она открыла рот в безмолвном крике, который так и не родился в её лёгких, разрываемых белыми руками. Эти руки вылезли из мясного нутра, а за ними и продолговатое туловище; только голова никак не могла пролезть сквозь врата рёбер. Тогда чудовище залезло обратно, стремясь разорвать горло и забрать себе её голову. Волосы сыпались с девушки клоками, а кости черепа расходились, поскрипывая, пока не образовали клетку — сквозь неё на Юлианыча посмотрели десятки знакомых глаз.

Когда чудовище приобрело знакомую форму, оно подъело остатки кожи, и ошмётки полетели прямо на спящих. Лёня только перевернулся на другой бок; старик, как ни старался, не смог издать ни звука — он вынужден наблюдать из своего тела, как из тюрьмы, за последними мгновениями той, что оставил в часовне на произвол судьбы. Если бы судьба, конечно, существовала...

Когда Валерий моргает — сразу проваливается в темноту; из неё выводит отчаянный крик Лёни:

— Это ещё что, вашу ж кашу, такое?!

Юлианыч с прытью, несвойственной старикам, вскакивает на ноги и устремляет взгляд на купол, где растекается свежее бордовое пятно. Бобров мечется по всей часовне, фотографируя его со всех сторон, при этом распихивая ботинками драгоценные приборы. Все они безмолвствуют.

— Нам надо бежать! Определённо надо бежать! — причитал мальчишка. — Выведи меня отсюда, прошу! Я никому, никому не расскажу, клянусь!

— С чего ты... — смотритель замолчал, когда скрипнула дверь. Они с Бобровым одновременно обернулись, чтобы посмотреть, не вошёл ли кто, и замерли, как гипсовые фигуры. Медленно поднявшись, Валерий взял лежащую рядом винтовку и медленно побрёл к выходу, где его, судя по длинной тени, уже ждали. Он всего на минуту обратился к Лёне. — Жди здесь. Если я не вернусь через десять минут — беги на северо–восток.

— У меня Сеть не ловит, где тут северо–восток?! — слова потонули в стуке крови, разносящемся в висках сторожа; он сделал пару шагов навстречу неизвестности, крепко зажмурившись и ожидая печального конца.

Однако никакого конца не случилось — напротив, Сородич, что ждала его в чаще леса, не выказывала никакой агрессии: она безмолвно парила расстоянии десяти сантиметров над землёй, напялив на себя вещи, которая украла у Юлии: юбку в складку, топ с одним рукавом и чулки. Её десятки глаз устремились на бывшего проводника.