И в среду была пустота

1 час до трагедии

Выглянув в коридор, Юлианыч заметил, что Лёня так и стоит, раскинув руки. Слёзы катятся по его лицу, оставляя на нём белёсые дорожки. Его кожа краснеет, потому что поднимается температура, и идёт пятнами — минерал прорастает внутри. Сородич подошла так близко, что едва не касалась своими глазами подбородка старого знакомого — то ли готовясь слиться с ним, то ли сочувствуя его горю.

— Вон пошла, пока чего не вышло!.. — зашумел сторож. Существо сделало пару шагов назад, плюхнулось обратно на ящик и стало наблюдать. Она что–то видела, чего не видел Валерий, но то уже не важно — смысл его нахождения здесь разбился вместе с лампой, и все оказались жертвами данного прискорбного обстоятельства.

— Не гоните её... Пожалуйста... Я теперь чувствую, что она говорит. Я слышу... — голос Лёни сорвался на истерической ноте, и отрезвило его только когда Юлианыч дёрнул его за плечо, затем накинул большую синюю куртку смотрителя, которая изрядно запылилась и полиняла. Она тёмным балахоном свисала с исхудавшего тела, бессильного в своём напряжении не шевелиться.

— Молодец, кого не надо — слышишь, кого надо — не слушаешь, — Валерий сел рядом с Сородичем, которая попыталась опустить то, что было головой, на его плечо; сторож отогнал её жестом. — Так вот, чтобы дебет с кредитом сошёлся — слушай сюда. Как прежде уже не будет, теперь ты не человек и не Сородич, не с Этой Стороны и не с Той. Ты чужой для всех. Придётся тебе прятаться, чтобы не сдали на опыты.

— Какие ещё опыты... — Лёня крепко зажмурился от того, что слёзы жгли ему глаза. — Пусть сдадут, лишь бы это закончилось...

— Закончится, я тебе обещаю, — Юлианыч закинул в рот очередную порцию табака и поднял тяжёлый взгляд на своего товарища по несчастью. — Плохую новость я тебе сказал, слушай хорошую: я перелью тебе свою кровь. Старожилы говорят, что это замедлит рост инфекции на годы.

— Я... — Лёня что–то хотел сказать, отказаться, предложить поразмышлять — и вместо всего прошептал: «Спасибо».

— Теперь вот что. Через несколько минут приедет поезд. Иди. Инспектор тебе всё расскажет. Смотри, чтобы никто не заподозрил ничего странного — иначе тебя ждёт участь хуже смерти.

Бобров прочистил горло, стараясь привести голос в порядок, и с усилием согнул руки в локтях, принимая более естественное для человека положение. Его мышцы затекли, усталость валила с ног — и всё же внутренний голос подсказывал, что надо делать, как ему велят. Здравый смысл действовал от обратного:

— Вы же шутите? Кхм, то есть не шутите, да?

— Да, да. Ступай!

Мальчишка, глотая слёзы, выбежал на улицу, где снова растопырил руки, надеясь, что никто не заметит.

Юлианыч, оставшись один, задрал рукав и свитер; по тонкой трубочке в небольшой пакет, подвешенный на пояс, стекала живая кровь. Сухие, тонкие вены старика лопнули, из–за чего на запястьях разлились сиреневые гематомы, напоминающие космос.

Откинувшись на спину, Валерий лёг на ящики, стараясь успокоить тарабанящее сердце. Сородич повернула к нему то, что было её лицом, и единственной рукой коснулась его сухой дрожащей руки. Устав сидеть, существо легло рядом; теперь они вместе наблюдали за тем, как качается под потолком на длинном проводе одинокая лампочка.

— Юленька, прости меня... — прошептал Валерий. — Если б я знал, то не оставил бы тебя одну.

«Мы прощаем тебя и завидуем тебе, — прозвучали десятки голосов, слившихся в один тоненький. — Ты уйдёшь на Ту Сторону, оставшись собой. Мы не знаем, как снова найти путь Туда...»

— Иди на Маяки, — из старческих губ вырвался кашель. — Иди на Свет...

«Видеть Эту Сторону — удел живых. Мы видим лишь материю, из которой Матерь слепила форму. Мы не видим идеи, которая стоит за материей. Всё стало таким абстрактным для нас... — Сородич наклонилась к лицу старика и коснулось тем, что похоже на нос, его губ. — Вот и нет тебя. Конец истории».

— Да... — предпринял последнее усилие старик. Его слабые руки достали смятый листок бумаги с рекомендациями по переливанию, написанными дрожащей рукой. — Теперь... я... вижу свет...

Лампочка заморгала, прежде чем погаснуть окончательно, погружая вокзал в полную темноту. До трагедии осталось восемь минут — поезд уже подъезжал к станции...