И вновь цветёт сирень...

Глава 10. Шутки «судьбы»

Не знаю, когда я успела заснуть. Вроде вот только что произносила молитвы, а буквально через минуту меня уже вырывает из сонного плена настойчивый голос Фаины:

— Мари! Мари! Проснись, милая. Проснись, голубушка.

Как оказалось, я так и вырубилась, стоя перед иконами на коленях, которые теперь страшно ломило. Интересно, и как только я не завалилась на бок?..

— А, это ты… — произнесла я, часто моргая сонными глазами и зевая.

— Я, а кто же ещё?

— Который час?

— Шесть тридцать. Ну, вставай давай. И как же ты так на полу-то оказалась? И почему раскрыты балкон и все шторы?

— Ночь была очень сложная. Сперва бессонница сильно мучила. Решила воздуха запустить, балкон потому и открыт. Вроде помогло. Только легла — сразу комар начал доставать. Все руки отбила из-за него, вот шторы и раскрыла чтобы света побольше было. Не знаю, убила или сбежал, кровосос, но сон опять как рукой сняло. Ну что мне оставалось делать? Решила помолиться… И, как видишь, так и заснула на полу.

— Ой, да ты никак плакала? — встревоженно воскликнула Фаина, рассматривая в свете солнца моё лицо. — Вон, глазки-то как припухли! Чего случилось, милая?

— А, это… — я махнула рукой. — Да ничего не случилось, просто… ночью появились воспоминания разные.

Вот ведь даю… Вру и не краснею. Нет, а что мне, в самом деле, рассказывать правду? «Ой, дорогая Фаина, тут у меня такое было ночью! Сам юный князь Андреев наведался ко мне в гости…»

И всё: мини-инфаркт у неё и гора проблем у меня. Нет, ни в коем случае нельзя говорить. Старушка-то она вроде добрая и милая, да уж больно фанатичная «моралистка». Прекрасно помню, как она на меня напала в карете, когда я несколько минут постояла в одиночку в компании Дмитрия и его друзей. А тут… Что уж говорить про то, что было сегодня ночью, хотя ничего и не было. Не считая случившийся переворот в моем некогда холодном и прагматичном сознании.

Всегда, во все века, на протяжении всей своей истории люди, в соответствии с временами, давали своё определение любви. Сколько сказано слов о ней! Сколько сложено поэм! Какие только определения не подбирали для неё! Любовь превозносила до небес и в один миг обрушивала хрупкие судьбы людей. Это самое великое чувство, на которое способна жизнь. Ведь без любви её бы и не было.

И вот это самое чувство я не могу описать иначе как… щенком. Да, именно щенком. Маленьким, крохотным, напуганным комочком, которого только что отняли у родной мамы, братьев и сестёр, и принесли в новый дом. И вот он стоит, бедненький, с опущенным хвостом, не понимает, что происходит, нюхает всё подряд, а потом жалобно зовёт свою маму. Вот именно так я ощущала нечто, рождённое во мне за вчерашний день.

— Не затягивай, пожалуйста, так сильно, как вчера, — попросила я, когда дело дошло до надевания корсета.

— Сильно? Мари, я же едва к нему притрагивалась! Что ж мне, вообще, что ли, ничего не делать с ним?

— Нет, делай, завяжи как положено, но не затягивай. Я и так достаточно тонкая, мне ни к чему такие мучения.

— Ох, опять идёшь наперекор…

— Не опять, а снова.

— Ты вчера так красиво пела, — снова заговорила Фаина спустя несколько минут, когда занималась моей причёской. — И слова такие…

— Какие?

— Ну, необычные… «Звёздный мост», «в мерцании звёзд не теряйся»…

— «Ты не теряй меня в мерцаньи звёзд», — поправила я её.

— Вот-вот. Ещё там у тебя Млечный Путь должен стать вечной дорогой любви. Как ты всё это придумала? И с чего ты про любовь запела?

— Так почти все песни сложены про неё, — по-прежнему невозмутимо ответила я. — А саму песню не я придумала.

— Тогда кто же?

— Не знаю, — соврала опять. — Говорю же, всё это, в том числе и мелодии для фортепьяно, я услышала во снах от ангела.

— Услышать бы тебе от него поболее речей благочестивых и пений святых. А то так совсем засосёт болото мирское…

— Ну допустим, засосёт, и что с того?

— Грешно и опасно оно. Даже самый чистый лучик света рано или поздно замарается в нём. А то ли это, чего желаешь ты, Мари, с ранних лет стремящаяся к просветлению и чистоте?

— Довольно, — я резко поднялась, сердито взглянув на неё. — Мне уже по горло надоело это промывание мозгов. Ни о каком монастыре я и думать не желаю!

— Но как же так? Ведь всегда клялась, что по достижении восемнадцати лет, коли так и не выйдешь за достойного, то отречёшься от…

— От жизни? — перебила я её с усмешкой.

— От греховной скверны людской.

— Какие слова, какие слова! А может, я хочу стать одной из них?

— Что ты, что ты! — заголосила Фаина, крестясь как заводной автомат. — Да что это за бес вселился в мой цветок?

— Да шучу я, не волнуйся. А что ты там про какого-то «достойного» говорила?

— Боже мой, да ты и это забыла?

— Шишка-то какая у меня была! Вот некоторые воспоминания и сбились.

— Хорошо, матушка, я напомню, — Фаина подошла поближе. — Коли до последнего майского дня не пойдёшь под венец, то лишишься ты богатств отцовских, завещанных им тебе, и имени его светлого. И идти тогда тебе, девонька, по единому пути — в монастырскую тишину. Такого единое условие было, чтобы мог отец отдать тебе всё.

— Ясно… — протянула я, заставляя работать всё ещё плохо соображающую голову. — Ну, и как обстояли дела с женихами? Запамятовала совсем…

— Как же, так просто спрашиваешь? Да тебя сама мысль о подобном приводила в ужас! Ну ладно, видно, созрело в тебе что-то неизведанное нам, смертными. Радостная весть имеется у меня! Нет надобности в поисках неотложных — есть у тебя жених, — радостно произнесла Фаина. — Милый, чудесный человек. А какой набожный! Ни одной службы не пропускает, все посты соблюдает.

— Хорошие достоинства. Ну, а сам-то он кто?

— Красавец, соколик наш! Такой высокий, стройный! А нрав-то каков, а? Жесткий, резкий, любого зазнавшегося и забывшегося поставит на место! Истинный барин!