И вновь цветёт сирень...

Глава 23. Что может навеять гроза

Однако у погоды были иные планы на этот день — только Егорий закончил сервировать накрытый белой скатертью стол и растапливать самовар, как за окном послышался усиливающийся шум листвы, а вдалеке, за кромкой леса, показались серые, местами чернеющие, тучи. А когда Егорий, не доверяющий никому другому в доме заботу о своём барине, то есть о Никите, сам принёс какую-то посудину, похожую на супницу, в которой оказалась дымящаяся каша, приготовленная, как он сам сказал, полусонной поварихой, крайне удивлённой столь раннему подъему господина, послышались первые отдалённые раскаты грома. Когда же мы закончили свой скромный завтрак, дополнив его по ломтику вчерашнего хлеба, так как новый ещё не успел испечься, и двумя чашками горячего чая, в окно барабанили первые тяжёлые дождевые капли.

Понятно было, что в течении ближайших часов о прогулке можно забыть, а возможно и на весь день — небо затянуло со всех сторон, и не было видно ни одного просвета, несмотря на довольно сильный ветер.

Так что вскоре мы с Никитой оказались в просторной гостиной, где мы уселись в кресла возле растопленного Егорием камина, вооружившись, для прикрытия, захваченным из библиотеки словарём латыни. Оглушительные раскаты грома время от времени приглушали мои рассказы про витамины, иммунитет, кинематограф и космическую отрасль. Камин окутывал нас сухом теплом и приятным ароматом, яркие языки рыжего пламени причудливо извивались, горящие дрова время от времени потрескивали… Камин, а так же сидящий поблизости в соседнем кресле Никита, дарили мне ощущение спокойствия, уюта, и какой-то уверенности в полной безопасности. И мелькнуло ещё что-то, маленькое, едва различимое, которое вдруг появилось на душе, словно чернильное пятнышко. Но оно тут же пропало, не дав мне толком ощутить его. Так что я вскоре забыла про него и продолжала тихо радоваться тому, что гроза нарушила наши планы и мы не пошли ни на какую прогулку. Сидеть вот так, возле камина, и полушёпотом разговаривать обо всем подряд — хотя и говорила почти одна я, — это было намного лучше, чем идти куда-то.

Затем, повинуясь внезапно нахлынувшему на меня порыву, я соскользнула с кресла на пушистый ковёр, сняла кроссовки и отбросила их куда-то назад, с наслаждением вытянув ноги к теплу, и, расплетая порядком надоевшую косу и расчёсывая волосы пальцами, продолжала рассказывать про то, как сделать рассчёт для запуска ракеты в космос, просто упиваясь одной из своих любимейших тем. Наконец, исчерпав всё, что могла рассказать, я, не в силах замолчать после столь долгой болтовни, затянула тихое «м-м-м», наслаждаясь звуками грома и шумящего дождя.

— Иди же сюда, — поманила я к себе спустя какое-то время замявшегося в кресле Никиту. — Что там наверху сидеть? Места полно: на этом ковре поместятся ещё четыре меня. Ну же, иди вниз, тут так тепло от камина.

Помявшись ещё мгновение, Никита всё-таки уселся рядом, коснувшись моего носа внешней стороной ладони, сказав при этом:

— Ты случайно не замёрзла? Ой, у тебя нос холодный! — воскликнул он, отдёрнув руку, словно обжег её. — Тогда я… сейчас. Принесу ковёр… то-есть одеяло… плед, вот.

Проговоря этот сбивчивый текст, Никита выбежал из гостиной, оставив меня одну на ковре, в замешательстве щупающую свой нос. Странно, почему ему показалось, что я замёрзла, если он у меня тёплый?..

Вскоре Никита вернулся, держа в руках скрученный в колбаску шерстяной плед.

— Вот, накройся, сразу станет теплее, — с этими словами он развернул его и накрыл им меня.

— Спасибо, — поблагодарила я его, не став спорить и говорить, что мне совсем не холодно. — А почему ты стоишь? Не стесняйся, садись рядом, я же не кусаюсь.

— Может хочешь чаю? — спросил Никита, почему-то избегая моего взгляда. — Так я принесу…

— Всё, садись уже! — я успела ухватить его за руку и с силой потянула вниз.

Поддавшись мне, Никита всё же уселся, зачем-то теребя правой рукой рукав своего камзола на левой руке, и упорно уводя взгляд куда-то в бок, делая вид, что ему вдруг стали очень интересны висящие на стене рога лося.

— Почему ты вдруг застеснялся меня? — спросила я, внимательно вглядываясь в него. — Что случилось? Ты же ещё с утра без всяких проблем сидел рядом со мной. А что же сейчас? И не отнекивайся, я всё вижу.

— Я и сам не могу понять, — пожал он плечами. — Просто… Когда я слышу твой голос, когда смотрю на тебя… на твои волосы, на лицо… И в какой-то момент… мне вдруг показалось, что… Нет, я не знаю как тебе сказать об этом… И не только тебе — я даже себе с трудом признаюсь в этом.

— Почему же? — поинтересовалась я, смутно догадываясь уже, в чём тут причина.

— Потому что это непозволительно… Сама даже мысль о том… — даже при свете огня было видно, как порозовели его щёки, и это ведь вовсе не от жара.

— А я, кажется, знаю, о чем ты подумал, — сказала я со вздохом, видя, что он не собирается продолжать, и укрыла его плечи половиной своего пледа. — И если я не права, значит, рассказы про чутьё любящего сердца — это только рассказы. Я сейчас спрошу, а ты просто ответь мне — да, или нет, — но только честно, ты не умеешь лгать мне. Ты… представил… нас вместе?

Никита дернулся, словно его ударило током, и он ещё сильнее отвернулся от меня, обхватив свою грудь руками. Наконец, несколько раз глубоко вздохнув, он промолвил глухим голосом:

— Да, я посмел себе представить на мгновение… Нет, ничего во мне не меняется. Я все тот же слабый бастард, что явился тогда вечером к тебе на балкон. Прости, прости, Агния.

— Дай мне руку, — сказала я несколько повелительно, протянув к нему свою. — Пожалуйста.

Никита быстро бросил на неё взгляд, и, по-прежнему не смотря на меня, выполнил мою просьбу. Я тут же сжала её, накрыв сверху второй рукой, и, пересев так, чтобы Никита не мог отвернуться от меня. Затем взглянула на него твёрдо и сказала, безуспешно пытаясь унять нарастающее в груди волнение:

— А теперь, просто слушай, и не перебивай. Не будем повторять тот разговор, что был тогда, в моей комнате в Москве, всё равно я хочу сказать совсем другое. Знаешь, я не намерена ничего таить от тебя, и будь, что будет. И лучше я скажу это сейчас, чем буду продолжать ждать и надеяться неизвестно на что. Никита, ты ведь знаешь, что я люблю тебя. Ну, да, конечно, ты это знаешь…