И вновь цветёт сирень...

Глава 30. Как я вновь доверилась чутью

В целом, пропуская много лишних и ненужных нам подробностей, скажу, что моё приживание в местном высшем обществе проходило без особых проблем. Лицемерить и носить на лице неизменную маску любезности мне было нетрудно. С танцами тоже начала более-менее налаживаться ситуация… Был, правда, ещё один сложный, но обязательный «пунктик», который мне невольно пришлось начать осваивать — это верховая езда. И хотя я всю жизнь любила лошадей, подобное ближайшее с ними сближение почти начинало вызывать у меня отвращение к этим благородным животным. В частности из-за постоянного страха упасть и переломить шею. Или оказаться затоптанной. А ещё этот вороной жеребец, находящийся в лошадином преклонном возрасте и зовущийся Тихий, то и дело как-то подозрительно косил на меня то одним своим бархатным глазом, то другим, и словно только и поджидал удобного момента для того, чтобы сделать мне какую-нибудь гадость. К счастью моим учителем с первых же дней стал Никита, иначе я уже давно отказалась бы от этой неприятной и нежеланной затеи. Здесь дворянских детей с раннего детства начинали учить исскуству верховой езды, так что благодаря этому Никита был первоклассный знаток в этой области. Так что не прошло и трёх недель, как я худо-бедно начала самостоятельно ездить и совершать недолгие одиночные прогулки.

На дворе в это время уже во всю гремел июль. Сам императорский двор переехал из столицы в Москву, и хотя мы, к счастью, не принадлежали к его числу, а всё же мы так же выехали из Петербурга в нашу усадьбу под Москвой всвязи с тем, что в те же места переезжал один очень «важный» господин, на чьё покровительство в адрес Никиты так рассчитывал Фёдор Иванович. В общем переехали мы как раз через недельку после того самого императорского бала, о котором я теперь всю жизнь буду вспоминать одновременно и с восхищением, и с содроганием. Но не с большим, чем о том, что вскоре последовало в моей жизни. Но обо всём по-порядку.

Считаю самым верным начать с нашего последнего вечера проведённого на очередном балу в Петербурге. Мы тогда уже всё подготовили к отъезду и через два дня должны были отправиться в путь. Мои многочисленные новообретенные подруги до известия об этом шёпотом и с упоением, как и все предыдущие дни, обсуждали последний императорский бал, где и были мы с Никитой и Григорием Ильичем, и где императрица Елизавета, блистая во всей своей природной красе и роскошными нарядом с украшениями, прямо посреди залы в самом разгаре торжества, среди иностранных послов и гремящих родовыми фамилиями и титулами придворных, от души отхлестала по щекам первую придворную красавицу Наталию Лопухину. И только за то, что та имела дерзость явиться на бал с той же розой в волосах, что была и у самой императрицы, которую та затем тут же и срезала ножницами вместе с частью волос Наталии, бросив несчастную на полу бесчувственную и как ни в чём ни бывало продолжила веселиться. Это, а так же весьма неблагопристойный вид молодого наследника Петра, пугавшего гостей своими гримасами, неуместными шутками, и вообще вскоре сбежавшего с устроенного в его честь праздника вместе со своими дружками, а так же то, что при входе на платья дам охрана ставила чернилами печати, дабы второй раз никто не явился в «старом» наряде на императорское торжество (за чем, кстати, следили очень рьяно) — всё это и произвело на меня то весьма странное чувство. Восхищения перед роскошью, торжественностью, и содрогания перед всем творящимся за фоном этого драгоценного блеска. Всей моей целью на тот день было смешаться с толпой и, ни дай бог, никак не привлечь к себе ничьё внимание. К счастью мне это удалось весьма успешно.

Но не буду задерживаться на том бале, ведь, по-сути, бо́льший интерес он предоставлял скорее для историков, чем для меня; ведь императорский бал был таким как и все прочие, только гораздо грандиознее, ну и так и кишел знаменитыми историческими личностями. А они к моей истории не имеют никакого отношения, так что лучше я поскорее вернусь к тому самому вечеру, который, как выяснилось впоследствии, сыграет немаловажную роль в моей судьбе.

Подождав когда дамы всласть наговорятся на тему Лопухиной, я только тогда сообщила о своём скором отъезде, после чего они всем своим видом принялись высказывать великое огорчение по этому поводу и старались как бы невзначай напроситься в гости, а заодно пронюхать причину этого отъезда. Я то отшучивалась, то пропускала мимо ушей их слова (не говорить же правду в самом деле!). Правда один раз едва не подавилась воздухом от тонконого намёка одной из княгинь, что я, мол, не оттого ли уезжаю, что под сердцем завела себе кое-кого?

— Нет-нет, что вы! — улыбнулась я постаравшись как можно быстрее вернуть самообладание. — Дело вовсе не в этом, а лишь в том, что мы следуем воле Фёдора Ивановича.

— Ах, как жаль, моя дорогая, очень жаль! — всплеснула руками та самая княгиня. — Вам бы это было как нельзя более кстати.

— Простите?

— Ну как же? Вы ведь уже какой месяц обвенчаны? Пора, пора, моя дорогая, укреплять свои позиции в доме. Поверьте, ничто так не красит женщину, как положение матери юного наследника знатного рода!

— Верно, — вмешалась одна графиня лет сорока пяти, так быстро обмахивая себя веером, что сама колибри могла бы позавидовать этой скорости. — И к тому же, поверьте моему опыту, моя дорогая — чем скорее подаришь супругу наследников, тем раньше добьёшься бо́льшего уважения и благосклонности с его стороны.

— Ну, это уж как Бог даст, — промолвила я с легкомысленными видом, судорожно ища на что можно срочно перевести беседу. — А вы не заметили, что княгиня Докирёва что-то долго отсутствует? Уж не случилось ли с ней чего-нибудь? Здорова ли она? Так внезапно она покинула нас и до сих пор не вернулась…

— Нет-нет, с её здоровьем точно всё ладно, — отозвалась графиня. — Я краем уха слышала, что она сейчас имеет весьма деликатную беседу на не менее деликатную тему.

— О, а о чём же именно? — вся загорелась от нетерпения княгиня.