И вновь цветёт сирень...

Глава 34. Нападение

Следующие дни, на счастье, выдались гораздо спокойнее. Ко мне, конечно, продолжали приходить с просьбами о разрешении той или иной проблемы, или же с просьбами о помощи. Благодаря подсказкам и советам Федосьи я уже на третий день втянулась во всё это, и теперь не испытывала больше того напряжения, которое было у меня прежде.

Все хозяйственные дела и заботы я умещала в первую половину дня, между завтраком, который был в половину девятого, и дневным чаем в час дня. Затем, после обеда, который был спустя час после чая, я оставалась полностью предоставлена самой себе и тратила это дивное время чисто на своё усмотрение. Затем, после ужина, я отдавала необходимые указания на завтра, и около одиннадцати часов шла спать. В общем, как однажды выразился один известный классик, жизнь в моём доме «катилась как по рельсам». И мне это нравилось. Точность и порядок были гораздо милее моей натуре, чём спонтанность, непредсказуемость, и постоянное подстраивание под обстоятельства. В атмосфере порядка я чувствовала себя как рыба в воде. Мне было так комфортно и спокойно на душе, что я, признаться, и думать забыла о Никите. Но только на несколько дней.

На пятый день я вдруг ощутила то противное чувство, когда понимаешь, что чего-то не хватает, и не понимаешь чего именно. Хотя прекрасно было понятно, чего мне не хватало… На седьмой день мне стало тоскливо. По прошествии второй недели мне стало совсем плохо. Распорядок в доме уже не успокаивал, а наоборот раздражал до ужаса. Еда, приготовленная лично заботливой рукой Федосьи, казалась пресной и абсолютно непригодной для употребления. Из музыки, вместо прежних весёлых и мелодичных произведений, я выбирала тяжёлые, грустные мотивы, выливая через клавиши свою внутреннюю боль. Походы в церковь, которые были обязательны, если я не хотела прослыть безбожницей, выполнялись как некий ритуал. Во время молитв я с рассеянностью считала количество свечей и икон, на вопросы обеспокоенного батюшки, который венчал нас с Никитой, отвечала либо нехотя, либо без остановки выговаривала всё, что было на душе. Правда, на всё я получала неизменный совет: «Молись, дочь моя, и проси Господа даровать тебе смирение духа и усмирение гордыни. И гони прочь уныние делами богоугодными и деяниями нравственными».

Бесполезно — и это помогало лишь на время. И главное; отчего я до сих пор так и не получила от них ни одного письма? Неужели за всё это время у них так и не нашлось свободной минуты для того, чтобы начертать хотя бы пару слов? Что ж, может так оно и есть. Или же писать просто не о чем. Хотя возможно ли такое?

В своём воображении я рисовала то живописные картины дороги, по которой мирно ехала карета, а по-бокам раскинулись либо густые лесные заросли, либо необъятные просторы лугов, то аккуратные европейские города как на старых картинах, по мостовым которых, среди пёстрой, разнослойной толпы неспешно шагали Никита и Фёдор Иванович. Оба, как всегда, наглядные безукоризненные образцы благородного сословия. И тщетно я выискивала их потом среди этой толпы: они уже зашли в кованные ворота, за которыми высился чей-то роскошный дом, схожий с королевским дворцом. А после воображение почему-то упорно показывало мне их сидящими в обществе таких же благородных господ, но только всё они находились в каким-то современном офисном кабинете, расположившись за столом как во время важного делового совещания или переговоров… Конечно такого не могло быть, и о течении своих дел им скорее всего недозволительно писать, но про дорогу, про гостиницу, про кухню в конце концов — про них-то можно же говорить?

Федосья, видя все эти мои мучения, настойчиво советовала мне самой написать письмо Никите. Я каждый раз отнекивалась: не хотелось тем самым показать свою слабость. Зато после, тайком от всех, садилась за стол и начинала писать… просто всё подряд. Все свои мысли, чувства, переживания. А после, плотно исписав обе стороны листа, я подносила его уголок к свече и с каким-то необъяснимым удовольствием смотрела на то, как сгорает бумага, а вместе с ней и всё то, что я доверила ей. После этого на некоторое время наступало чувство облегчения, ещё большее чем от музыки и общения с батюшкой, ну, а потом все начиналось сызнова…

Но вскоре, как раз на третьей неделе нашей разлуки, впервые произошло то, что заставило меня напрочь забыть о своей хандре, и с чего взяли своё начало те роковые события, которые вскоре должны были наведаться в мою жизнь…

В тот день я почуяла, что наступил предел и что необходимо срочно что-то изменить в жизни, и я написала письмо в Москву Яше Лутковскому (потому что только его адрес я запомнила), приглашая его и Петю Головина к себе в гости, если он того сумеет отыскать, а после уже сама наведалась в гости к Анне, которая, из-за каких-то там обстоятельств, только теперь приехала в поместье Анисимовых, опоздав на пару недель с момента назначенного времени в её письме ко мне.

Первым делом меня поразила произошедшая с ней перемена — я оставила её в Петербурге опустошённой, мрачной, растерянной… а теперь же она просто цвела!

Но тут она же всё и объяснила мне — она нашла своего мужа. Настоящего, отца Дмитрия. Оказывается, он действительно жил все эти годы в Голландии, трудясь плотником, живя при этом как отшельник, и не помня ничего о себе после кораблекрушения, которое ему пришлось пережить. При нём был только чудом уцелевший фамильный перстень с инициалами, благодаря которому, не без помощи Фёдора Ивановича, вмешавшегося в эту историю после нашего с Никитой рассказа о попытке Анны отравиться, он и был найден. Несколько наводящих вопросов и портрет Анны, выгравированный в раскрывающемся медальоне, вернули Дмитрию его память. И вот теперь он был возвращён в Россию, а после они с Анной, на радость свету, получившему благодаря этому новую порцию тем для обсуждений на ближайший месяц, воссоединили свою семью.

Тогда же я и увидела наконец самого Дмитрия. Сходство с его братом, как и у всех близнецов, было поистине пугающее. Но и вместе с тем перепутать их было невозможно — слишком добрый был взгляд у этого человека, его внутренее тепло так и обволакивало тебя приятным облаком, а благородные манеры, полные незаносчивого достоинства, так разнились с теми противными, притворными любезностями Евгения!