И вновь цветёт сирень...

Глава 37. Угроза

Как бы не было мне грустно и страшно от этой мысли, а приходится вновь возвращаться памятью в те дни… Когда, казалось бы, я только нашла своё место в этом времени, когда разрушенная под основание жизнь едва начала входить в нормальное русло… Но видно судьбе угодно, чтобы в моей жизни то и дело происходило что-то, полностью нарушающее ход предыдущих событий.

Я уже не раз замечала, что всё, что было прежде незнакомо и чуждо, со временем неизменно становится обратным… Уже и не вспоминаешь о своей былой тоске по тому, что было прежде, и с трепетной радостью отдаёшься течению того нового, что завладело всей твоей жизнью. Вот и мне начинало казаться, что я всегда всегда жила так, как это было теперь, и что никогда и не было никакого XXI века… Я с головой окунулась в здешнюю жизнь и совсем не спешила всплывать на поверхность. Если не задумываться о тоске по Никите, то мне вправду было хорошо. Настолько, как это бывает только дома. А особенно остро я это ощутила в тот момент, когда в голове произошло смирение с мыслью, что мне предстоит нелёгкая, и даже опасная миссия по вынашиванию своего ребёнка. Возможно это самое ощущение чего-то хорошего было призвано отгородить меня от всевозможных страхов и лишних мыслей по этому поводу.

Лутковский и Головин прибыли в точно назначенный срок. Как же я была рада их видеть! Словами не передать насколько. Удивительно, как я успела соскучиться по ним. Вроде бы и друзьями мы могли называться с сильной натяжкой — знакомые как знакомые, не более, — но сколько при этом у меня связанно воспоминаний с их неизменным участием! Первая встреча с Никитой, потом вторая встреча у Навигатской школы, потом их визит в Московский дом Анисимовых, потом ещё одна встреча в съёмном доме Никиты, затем встреча со всеми тремя в здешнем лесу, житьё под одной крышей, затем моя свадьба с Никитой… И вот нынче я встречаюсь с ними, нося уже под сердцем ребёнка! Жаль только, что встречаюсь с ними раньше, чем с Никитой…

О своём положении я, как и планировала, умолчала, но приступы тошноты случались довольно часто и всегда внезапно, потому приходилось время от времени оставлять их в лёгком недоумении, когда я внезапно сбегала из гостиной или из сада, где я велела на небольшой полянке организовать нечто вроде столовой на открытом воздухе. Своё регулярное бегство я свалила то на домашние дела, то на внезапно посещавшие меня мысли по-поводу будущего письма для Никиты, то ещё на что-то, что я ляпала совершенно не думая и не запоминая… Спасибо подыгрывающим мне домашним, особенно Федосье, иначе моя причуда с этим утаиванием провалилась бы уже в первый же день.

Но вот что я точно не собиралась скрывать, так это историю про нападение, и как Тихонов каким-то чудесным образом вызволил меня. Знаете, если бы у меня под рукой был фотоаппарат, то фотография лиц ребят была бы идеальной иллюстрацией соответствующей реакции на подобную историю. Но в комментариях оба были более чем сдержанны. Оно и понятно, что, несмотря на всю абсурдность, здесь всё же ничего не понятно…

— Вы сообщили об этом Никите? — спросил Петя тогда.

— Да. И Фёдору Ивановичу. Я велела Федосье послать им письмо с подробным отчетом о случившемся.

— Хорошо. Поиски ведутся?

— Ведутся, только толку пока никакого.

— А его и не будет, — отозвался Яша. — У нас хорошо ищут только когда это очень нужно тем, кто ищет. Найдут даже там, где это никак невозможно.

— Короче, — вновь заговорил Петя, — расчитывать там не на что. Если это был обычный грабеж, то ничего страшного — просто впредь больше осторожности и полное сведение к нулю возможностей попаданий в подобные ситуации.

— То есть не ездить ночью по лесу в одиночестве, — сказала я.

— Да, но и днём желательно тоже.

— Так, а если нет? Если это был не обычный грабеж?..

— А если нет… — Головин на секунду призадумался. — Вообще в жизни возможно всякое. Я вот тоже несколько раз попадал в такие ситуации, которые, казалось, никак не могли произойти случайно, и всё же… Возможно и здесь всё произошло именно так и нет надобности искать какие-то заговоры на пустом месте… Но всё же — осторожность сейчас должна быть вашим вторым «я». Кто знает, что дальше может быть…

— Так ты полагаешь…

— Говорю же — я ничего не полагаю. Я просто не знаю, что думать об этом, поэтому думаю сразу обо всём.

Но прошло две недели безмятежной жизни и ничего не случалось. Без плохого, но и без хорошего. От Никиты тишина, от розысков тоже ноль информации…

Время мы с ребятами проводили в приятных беседах, несерьёзных спорах, моих наблюдениях за их практикой в фехтовании (точнее практиковался больше Головин, Лутковский же был совсем как живой тренажёр) и вечерних играх в шахматы. В карты я наотрез отказывалась играть, но ребятам не запрещала этого, сидя обычно с какой-нибудь книгой, пока они там резались в них. Иногда я уходила немного помузицировать, но без пения, и тут же прекращала, если видела, что у меня намечаются слушатели. Отчего-то совсем не хотелось играть для кого-либо другого, кроме как для себя…

И вот однажды, в один прекрасный солнечный день, к нам на огонёк заглянул Тихонов…

Я едва не подавилась квасом (в последние дни я была готова пить этот напиток чуть ли не литрами) когда к нам в сад выбежала Федосья с докладом о его визите, а Петя с Яшей прервали свой тренировочный поединок на шпагах.

— Что прикажете ответить? Что вас нет дома, или что вам нездоровится и вы никого не можете принимать? — поинтересовалась Федосья в конце своего доклада.

— Первое точно не подойдёт, коль ты уже пошла спрашивать, — произнёс Петя, убирая со лба прилипшие к нему тёмные кудри.

— Это тот самый, который вас спас от разбойников? — поинтересовался у меня Яша.

— Он самый. Федосья, а чего ему конкретно нужно у нас?

— Не сказывал. Видеть барыню, говорит, желал бы.

— Ой, матушка, срам же, столько сторонних мужиков в дом водить без мужа!.. — простонала сидящая на подушке возле моего стула Марфа, которая до этого момента показывала мне технику шитья гладью. — Что сказывать начнут?..