И вновь цветёт сирень...

Глава 38. Эффектное возвращение, ёлки-палки!

Всё началось ещё более внезапно, чем гроза среди ясного неба.

Ночь и весь следующий день после визита Тихонова прошли спокойно, так что хитрая память уже начала тихонько нашёптывать, что можно было бы и начинать забывать об этом сумасшедшем. Ага, как же…

В ту ночь меня разбирала бессонница. Шёл третий час, когда я покинула постель, в хлам смятую от моих беспрерывных переворачиваний, и примостилась на балконе, оперевшись руками на перила. Небо заволокла густая пелена, так что ни свет луны, ни мерцание звёзд не тревожили ничьего взора. Дул прохладный ветер, извещавший о неумолимом приближении осени, всё той же, что была и восемьсот лет назад, и которая будет спустя почти три века…

На балкон я вышла босая, но зато в своём любимом мягком шерстяном платке на плечах. Уже вскоре я скинула его на пол и встала на него, так как ногам было очень уж неприятно от холодного пола. А вот прохлада ветра меня совсем не смущала… На душе и на сердце было ещё холоднее, поэтому покрывшаяся сперва мурашками кожа вскоре перестала реагировать на этот ветер, посылая в мозг известие, что ей на самом деле даже приятно под этими слабыми воздушными потоками.

Мысли гуляли и крутились самым безобразным образом, ещё хуже чем самые беспокойные ветра на свете, а голос по своей собственной воле напевал песню из одного старого доброго фильма.

«Через день Петя с Яшей уедут, — подумала я, когда песня закончилась, — и тогда мне совсем тоскливо станет…»

Ах, не жаловаться бы мне тогда на тоску!

Я и не заметила сразу, как к нашему дому с грохотом неслась карета, запряженная четырьмя чистокровными конями. Раскачивающиеся по-бокам фонарики кидали тревожный свет вокруг себя, фыркающие и хрипящие животные были на пределе возможностей, сама карета вся жалобно трещала и шаталась, а бессвязные выкрики кучера почему-то заставляли кровь стынуть в жилах…

— Боже мой… — прошептала я, обратив на всё это наконец внимание, никак не желая пускать в голову лезшую против воли догадку.

С необычайной резвостью я вылетела сперва с балкона в комнату, затем из комнаты в коридор, и уже там принялась криком будить дом, который, впрочем, и так уже не спал. Мы всей толпой хлынули во двор, где наконец остановилась та карета, и мужики едва успели подхватить на руки падающего с козел кучера.

— Да что б мне ослепнуть, если это не Егорий! — воскликнул прямо возле моего правого уха Петя.

— Не ослепнешь, ведь это и вправду он! — присоединился Яша, только что протиснувшись к нам.

«О, нет…» — это всё, что мелькнуло у меня в голове в тот момент.

Дальше я уже словно по какому-то заранее прописанному сценарию отдавала людям четкие приказания и руководства. Коней усмирили, отвязали и увели. Егория поймавшие его мужики отнесли в дом — правый рукав кафтана нашего верного камердинера был весь измаран кровью, а лицо в свете огня было белее снега.

— Откройте карету, живо! — прокричала я сорвавшимся голосом, уже сама прорываясь к ней.

Мне было очень страшно… Но в груди всё же трепетала слабая, как пойманная птичка, надежда…

Мужики скорее оторвали дверцу, чем раскрыли её, и в свете свечей и фонарей нам предстала картина, которая всё ещё приводит меня в тот ужас, который я испытала тогда.

Внутри были Фёдор Иванович и Никита… Без сознания. Одежда в крови. Лица мертвенно бледные. На полу валяются пистолеты.

Первым к ним бросился Головин.

— Живы! — воскликнул он облегчённым голосом. — Скорее, переносим их в дом! Марья Петровна, вы… Бог мой, держите её!

Этот возглас был как нельзя более кстати. Я не выдержала этого зрелища, земля пошла ходуном перед глазами, ноги онемели и я уже почувствовала, как падаю куда-то в пустоту.

В себя я пришла довольно скоро, но за это время Лутковский успел отнести меня в музыкальную комнату и усадить в одно из кресел.

Я ещё только раскрывала глаза, но уже услышала, как Головин взял на себя обязанности организатора и руководителя. В комнату на миг заскочила Федосья, оставив мне в качестве помощницы Марфу, заменив ею Яшу, и едва не умоляла меня оставаться здесь, дабы не подвергать себя лишнему волнению. Лечить я, мол, всё равно не умею, команду на себя уже принял Петя, деля эту должность с ней, Федосьей… Ах, нет, вон послышался голос очнувшегося Егория! Рвётся к Никите и князю…

— Ах, матушка, как же быть!.. — всплеснула руками Федосья. — Он же сам в лечении нуждается со своею рукой, а тут лезет!..

— Пустите его, — произнесла я не узнавая своего голоса. — Пускай лечит. Лучше Егория никто из нас не разбирается в медицине. В лекарском деле то есть.

— Но как же быть-то… Ведь нельзя же одному лечить сразу двоих!

— Рядом разместите их, — велела я. — Пускай Егорий руководит всеми действиями.

— Матушка, так они и так рядом — мы их в гостиной разместили.

— А как потом будете мебель от крови отмывать?

— Да отмоем, проблемы здесь нет… Барин наш на столе, а Никита Фёдорович на кушетке. Стойте, куда вы?! Нельзя, опять сознания лишитесь! О ребёнке подумайте!..

Но я была уже неудержима — я знала, что должна находиться там, и была твёрдо уверена, что на сей раз не позволю себе такой слабости, как обморок.

— Куда они ранены? И как? — с ходу спросила я, влетев в гостиную, стараясь почти не глядеть в сторону Никиты и Фёдора Ивановича.

Егорий, чья левая рука едва шевелилась из-за раны, с невероятной живостью отдавал четкие команды, как генерал на поле боя.

— Пулями ранены, — ответил он мне, глядя так, словно и не узнает (да я и сама едва узнавала его сейчас). — Все сквозные, но кровь как льётся! Особенно у Фёдора Ивановича, у него ранение в грудь, а Никитушка же только в плечо ранен, причём кость не задета, а без сознания он потому, что по голове ему прикладом ударили. Надо срочно всё остановить, обработать, перевязать… Так, усадите барина, черти! Нельзя ему лежать с такой раной… Бог мой, да где вас всех носит, окаянные! Где инструменты? Где ингредиенты? Где чистые повязки? Где тёплая вода?