И все-таки, она живая

И все-таки, она живая

Свинец небес обрушивался на землю колючей ледяной крошкой. Ветер не просто дул — он выл, словно хор мертвецов, бросая горсти снега в бледное, неестественно симметричное лицо девушки. Она шла по заснеженному полю, оставляя за собой цепочку слишком глубоких для человека следов.

На ней была лишь грубая холщовая рубаха — погребальный саван, ставший платьем, — да длинная юбка, подол которой давно превратился в заледенелую корку. Ее босые ступни, проваливаясь в сугробы, не чувствовали обжигающего холода так, как почувствовал бы его обычный человек. Там, под мертвенно-бледной кожей, спаянной грубыми металлическими швами, медленно циркулировала густая кровь, разгоняемая не столько сердцем, сколько остаточным гальваническим зарядом.

Она не знала, куда идет. Разум ее был подобен чистой, но треснувшей грифельной доске. Она помнила лишь одно: лабораторию, запах озона и формалина, треск электрических разрядов и глаза ее Создателя. Виктора Франкенштейна. В этих глазах, когда она впервые открыла свои, она искала то, ради чего была собрана из осколков чужих жизней. Она искала любовь. А нашла лишь первобытный, тошнотворный ужас. Создатель отшатнулся от своего «идеального» творения, бросив ее, беспомощную, немую, не завершив тонкую настройку ее голосовых связок. Вместо крика отчаяния из ее разорванного горла вырывался лишь тихий, гортанный хрип, похожий на скулеж брошенного зверя.

День и ночь слились для нее в единую серую ленту. Влага снегов проникала в стыки болтов на ее шее и запястьях, металл остывал, грозя заморозить сами механизмы, удерживающие ее плоть от распада. Изоляторы из меди и латуни, вживленные в ее ключицы, покрылись инеем. Она замерзала. Двигатель ее жизни, запущенный молнией, неумолимо глох.

Именно тогда, на грани абсолютной пустоты, она увидела свет.

Деревушка жалась к опушке черного леса. Из труб в чернильное небо поднимались столбы дыма. Девушка остановилась. Ее расширенные, разноцветные глаза — один цвета весенней травы, другой, словно выцветшее золото — сфокусировались на крайнем домике. Окна его лучились мягким, янтарным сиянием. Это было не режущее глаз свечение электрических дуг лаборатории; это был живой свет.

Тяжело переставляя свинцовые от усталости ноги, она приблизилась к стеклу. Сквозь покрытую морозными узорами слюду она заглянула в другой мир.

Там, за крепким дубовым столом, вершилась магия, неизвестная науке доктора Франкенштейна. Большая семья — седой патриарх, его жена, трое крепких сыновей и невестка — передавали друг другу глиняную миску. От похлебки поднимался пар. Они смеялись. Звуки их голосов, приглушенные стенами, казались ей самой прекрасной симфонией. Термодинамика этого дома строилась не на углях в печи, а на невидимых нитях, связывающих этих людей. Девушка прижалась лбом к ледяному стеклу. Боль пронзила ее грудную клетку — там, где под слоем мышц и проводов томилось ее большое, наивное сердце. Она захотела стать частью этого света.

Ее тяжелая, прошитая суровыми нитями рука легла на дверь. Стук прозвучал слишком громко, как удар колокола.

Смех внутри оборвался. Девушка отшатнулась, инстинктивно вжимая голову в плечи. Дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял старый пастух Яков. Прищурившись, он вгляделся в темноту, и его лицо мгновенно побледнело. Перед ним возвышалась фигура — слишком высокая для обычной женщины, с кожей, отливающей во тьме мертвой синевой.

— Свят, свят… — выдохнул старик и метнулся в сенцы, сжимая в узловатых пальцах тяжелую рукоять топора для рубки дров.

Увидев блеск лезвия, девушка издала мычащий звук и закрыла лицо руками. Это был жест не чудовища, готового к атаке, а забитого ребенка, ожидающего удара. Она съежилась, и в этот момент ее исполинская фигура показалась Якову невообразимо хрупкой.

Старик замер. Топор в его руках опустился. Его глаза, привыкшие выискивать в метели заблудших ягнят, увидели то, чего не смог разглядеть гениальный ученый. Он увидел дрожь. Он увидел слезу, замерзшую на бледной щеке.

— Господи Иисусе, — пробормотал Яков, перекрестившись свободной рукой. Он распахнул дверь шире и сделал то, что изменило ход истории в этой проклятой долине. Он отступил в сторону. — Заходи. Замерзнешь ведь насмерть.

Внутри избы повисла звенящая тишина. Семья смотрела на нее во все глаза. В золотистом свете очага ее уродство стало очевидным: неестественно бледная кожа, толстые рубцы на шее, поблескивающие тусклым металлом гайки, утопленные в плоть. Варвара, невестка, ахнула, прикрыв рот рукой. Младший сын, Илья, вперил в гостью настороженный, но странно завороженный взгляд.

Девушка не смела пройти дальше порога. Она опустилась прямо на пол, поближе к очагу, протягивая свои огромные, изуродованные шрамами руки к пляшущему пламени. Жар коснулся ее окоченевших пальцев, и она издала тихий, дрожащий вздох облегчения.

— Кто же ты, дитя? — голос Якова был хриплым, но лишенным злобы. — И откуда Бог принес тебя в такую даль?

Девушка подняла на него свои гетерохромные глаза, полные отчаянной мольбы, приоткрыла губы, но издала лишь жалкий, прерывистый клекот. Она схватила себя за горло, словно пытаясь выдавить слова пальцами, но тщетно.

— Бедняжка! Да она немая! — воскликнула жена Якова, мать семейства, и ее страх вдруг уступил место глубокой, материнской жалости.

— Говорить не обязательно, коли душа чиста, — тяжело уронил Яков, ставя топор в угол. — Накормим и приютим ее, раз безродная. Варвара, налей-ка ей похлебки.

Варвара с опаской подошла к гостье, протягивая деревянную миску, полную густого, обжигающего супа из картофеля и гороха. Девушка взяла ее. Ее руки, способные вырвать с корнем дерево, держали хрупкую посуду с невероятной осторожностью.

Она не ела с момента своего пробуждения. Горячий бульон скользнул по пищеводу, пробуждая к жизни застывшие внутренности. Это была не просто еда — это была жидкая жизнь. От усердия и непривычки она пролила пару капель на свой холщовый саван.

— Полегче, милая, обожжешься, — усмехнулась Варвара. Напряжение в комнате начало медленно таять, как снег на ногах гостьи.