Идеалистки

Сентябрь 1897 г. Новые домочадцы

Сентябрь 1897 г. Новые домочадцы

И вот как раз тогда, в 1897-м, такой моей славной домашней жизни пришел конец. Сначала поступил в корпус и уехал брат Миша, с которым мы были погодками - и с которым я была особенно дружна. С которым нас даже иногда в детстве принимали за близнецов…

В доме осталась сестра Маша, которую я, конечно, любила, но… Она была младше меня на три года – и эта разница в возрасте казалась огромной. Все мысли и интересы у моей сестренки были еще детскими, а себя саму я считала почти взрослым человеком. А еще – она росла «обычной» девочкой, уже тогда после игр обожающей больше всего музыку и танцы.

…Потом вдруг сняли на август и даже на сентябрь самую большую из наших дач. Издалека, как оказалось, приехала туда генеральская чета Стеблинских с детьми, да еще две сестры главы семейства – младшая, незамужняя и средняя, вдова с двумя дочками, Аделаида Николаевна Пестрова…

* * *

Нельзя сказать, чтобы я рассчитывала сразу же подружиться с этими девочками. Но уж если они приехали, с ними нужно было хотя бы познакомиться - ведь еще недавно я переживала, что несколько месяцев придется провести без сверстников…

Можно было бы, конечно, сразу сообразить, что они совсем иные, чем я. В то время существовало два популярных направления в детской летней моде – «морское» (то есть, попросту, матросские костюмы и платья) и «бельевое». Последнее – светлые платьица с короткими рукавами и, конечно, с обилием складочек и оборочек – предпочитали носить юные «кисейные барышни». Впрочем, сказать, что именно такими были Алечка и Ася – те самые дочери Аделаиды Николаевны – значит, не сказать ничего, ведь они были эталонными «кисейными барышнями» снаружи и внутри.

Если бы их пышные локоны не были темно-каштановыми, девочки, со своей молочно-белой кожей и непонятного цвета светлыми глазами, одевавшиеся в те платьица, казались бы сотворенными в дорогой кондитерской.

За то недолгое время, что я только незаметно наблюдала за ними, я успела заметить много странных для себя вещей.

Ежедневные прогулки не были для Пестровых временем для игр и поиска «приключений» на свежем воздухе. Они ходили по всему своему саду вокруг дачи за руку – и всегда со своей гувернанткой-француженкой, или сидели на скамейке с каким-то рукоделием – совершенно так, как бы сидели в комнате…

Да, такое «тихое» поведение многие взрослые считали признаком «благовоспитанности». Но прежде дети дачников, с которыми я играла летом прежде, никогда охотно не придерживались этих норм, а бегали, прыгали, лазали, не боясь упасть и ушибиться… И по этому поводу часто вступали в споры со своими нянями и гувернантками… А эти Алечка и Ася что же?

Я, наконец, решительно подошла к ним и прямо спросила:

- А вам действительно нравится так сидеть всю прогулку? Вот смешные! Разве вам не скучно?..

Но не смогла сразу понять – зачем сразу визжать-то было? Что во мне могло так напугать? Я же не была каким-нибудь чудовищем или приведением… Только их ровесницей, хоть и не такой бледной… И одетой совсем по-другому!

Как объяснила мне позднее Аня, дело было не только во внешности – просто Пестровы не привыкли, что кто-нибудь может подойти и заговорить с ними просто, без церемоний… И без разрешения от старших.

Чем больше я снова пыталась с ними поговорить, тем отчетливее становилась пропасть между ними. Алечка и Ася приходили в ужас и когда я заявила, что не люблю вышивать, и когда я при них залезла на дерево, желая показать, что это вовсе не страшно… При этом они обычно прикрывались желанием так и оставаться «благовоспитанными» в глазах старших.

И в ответ я презирала такую их «благовоспитанность». Презирала их самих, особенно свою одногодку Алечку. Презирала их гувернантку-француженку, их незамужнюю тетку, саму Аделаиду Николаевну… Ведь именно они трое сделали девочек такими!

И надо же было такому случиться, что именно на генеральскую дачу зачастил отец. Сначала мы с Аней связывали это с хозяином, тоже участвовавшим в турецкой кампании. Но вскоре мать Алечки и Аси и сама часто стала заходить к нам домой, и всех нас приглашать к себе… Кончилось все, разумеется, свадьбой.

Аделаида Николаевна… Теперь она чаще вспоминается мне именно такой, какой она была тогда летом. Светлые летние платья по последней моде, с «раздутыми» сверху рукавами, такие же модные небольшие, гарнированные цветами и перьями шляпки на завитых каштановых волосах и неизменный кружевной зонтик… С полностью довольным жизнью видом она непременно оказывалась в центре внимания у нас дома, все дальше оттесняя Аню на незавидное положение «бедной родственницы». «Маменька» все время словно заранее давала понять – «Я буду главной!» Лицом она тоже была привлекательна – пожалуй, даже привлекательнее дочерей, и даже небольшая полнота отнюдь не портила ее…

Я не знала, какие чувства на самом деле испытывал тогда отец к ней. Оба соблюдали необходимые для взаимного увлечения условности… И при этом даже мы, дети, видели, что брат старшей Пестровой – генерал Стеблинский - был, разумеется, богатым человеком, а позже поняли, что он имел много «нужных» чем-то отцу знакомств… И все-таки я не могла и допустить мысли о браке «по расчету», хоть и слышала уже о них. Это же – мой Отец…

* * *

Прожив все детство в четырех комнатах, мы, дети, нисколько не чувствовали себя притесненными. Наш небольшой домик с некрашеными стенами из бруса был, конечно, много скромнее выстроенных в поселке дач-«теремов», обильно украшенных деревянной кружевной резьбой, и много меньше старого «главного» дома… Но все-таки этот маленький семейный флигель все нежно любили.