Идеальная няня для холостяка.

Глава 1. "Почти честный день"

Утро началось с того, что кофе упрямо убежал из турки, будто спешил в более важное место, чем кружка Кати. Она выдернула ручку плиты, подложила под горячее дно сложенное вчетверо полотенце, и, пока чёрная лужица собиралась к краю, поймала себя на знакомой мысли: плохой знак, но не катастрофа. Катя давно умела различать одно от другого.

Кофе удачно спасли. Блузку — тоже, она отделалась лишь двумя коричневыми точками, которые быстро исчезли под водой из-под крана. В окне висело хмурое небо и двор, в котором даже вороны как будто ходили в замедленном режиме. На столе лежал список покупок из трёх пунктов: салфетки, батарейки, яблоки. Рядом — тетрадь со вторым «Б»: красные галочки, синие «молодец», зелёный вопросительный знак у Маши — та опять не доделала до конца задачу про поезд.

Телефон негромко пискнул. Вика прислала фото: дракон из картона и фольги сидит на спинке стула и смотрит строго, как учитель географии на опоздавших.

Вика: Смотри, это наш новый охранник. Не съел ни одного ребёнка, но папу держит в тонусе.

Катя улыбнулась краем рта, отпила горячего горького кофе и покачала головой.

Катя: У дракона честные глаза.

Вика: У дракона честные зубы. Соня считает, что это важно.

Катя поставила кружку на подоконник и прислонилась плечом к холодному стеклу. Утро было ранним, но уже насыщенным: она любила вставать чуть раньше — чтобы успеть побыть одной с тишиной и собственными мыслями, пока весь город ещё набирает обороты.

Мама, уходя в ночную смену, поставила на стол записку: «Суп в холодильнике. Не забудь завтрак. Позвоню после восьми». Почерк у мамы был крупный, мягкий, как у человека, который много лет пишет истории болезней и записки на холодильник с одинаковой ответственностью.

Катя достала из шкафа расписание, бегло провела пальцем по строкам. Русский, математика, чтение, окружающий мир. Ничего пугающего, если не считать того, что у Леры сегодня точно найдётся, что возразить по поводу снежных осадков в апреле, а у Артёма — кто виноват в том, что лиса нарисовалась сама на парте.

Она собрала волосы в пучок, натянула серую кофту и подумала, что иногда быть учительницей — значит всё время держать под рукой невидимый клей. Для вежливости, для мирных договорённостей, для чужих рассыпающихся дней.

До выхода оставалось пятнадцать минут. Обычно Катя не любила неожиданных гостей, но в это утро ей почему-то захотелось, чтобы кто-то заглянул и сказал: «Ты всё делаешь нормально. Дыши». Вместо этого позвонила мама — из больницы, между обходом и сменой постельного белья, голосом уставшим, но бодрым.

— Ты ела? — первым делом спросила она.

— Ела.

— Кофе?

— Кофе.

— Не забудь взять шарф. Ветер.

— В апреле? — Катя фыркнула. — Природная ошибка.

— Не спорь с природой, — сказала мама. — Проиграешь.

— Я осторожно.

— Это по‑нашему.

Они поговорили ещё пару минут о том, что у мамы новый санитар с серьёзным лицом и добрыми руками, а у Кати во втором «Б» появился мальчик с огромной любовью к динозаврам и одинаково огромной нелюбовью к контрольным.

— Ладно, — сказала мама. — Беги. И… если вечер будет сложный, не будь героиней. Позвони.

— Я не героиня, — вздохнула Катя.

— Я знаю. Но иногда ты играешь.

Катя улыбнулась в трубку.

— Есть в кого.

— Поэтому и прошу. Целую.

Дверь хлопнула мягко, как и всегда: замок заедал, если тянуть слишком резко, поэтому Катя научилась закрывать аккуратно. Подъезд пах металлом и чьим‑то вчерашним супом. На ступеньках сидела полосатая кошка и смотрела так, будто знала Катю с детства. На улице было серо и ветрено, но не очень холодно — самый обманчивый вид погоды.

Автобус приехал почти пустой. На второй остановке в него вошли школьники, громкие и пахнущие мятной жвачкой. Катя машинально улыбнулась — не своим, но знакомым. Она любила смотреть на чужие семьи в транспорте: как мама поправляет сыну шарф, как отец молчит, но протягивает пакет с завтраком, как девочка в наушниках тайком кивает в ритм музыке, чтобы никто не заметил.

Школа встретила привычным шумом. Коридор гудел так, будто его специально проектировали как музыкальный инструмент. На стене у кабинета висела объявление «Не бегать!» — и рядом, как по иронии, кто‑то бегал. В учительской уже спорили о чём‑то важном: кто‑то считал, что родительские собрания надо смещать на пятницу, кто‑то — что это преступление против пятницы.

Второй «Б» заполз в класс с обиженным видом, но быстро размяк, как только Катя достала из сумки цветные стикеры.

— Это за что? — с осторожной надеждой спросила Лера, та самая девочка, которая всегда знала, как устроена вселенная.

— За смелые ответы, — сказала Катя. — И за осторожные тоже.

— А за честные? — влез Артём, уже приготовив на всякий случай обиженную нижнюю губу.

— Честные — автоматически.

Детям понравилось слово «автоматически». Оно было похоже на магию, но без фокусов. Они наделали автоматических обещаний и столько же автоматических вопросов.

Первый урок прошёл так, как проходят все первые уроки: кто-то всё забыл, кто-то вспомнил слишком много, кто-то перепутал соседку по парте с подругой из детского сада и теперь не понимал, почему та так настойчиво отказывается брать у него ластик. На чтении Маша прочитала вслух с выражением, а потом расплакалась, потому что вспомнила, что дома у неё пропала заколка с голубым сердечком. Катя нашла в ящике учительского стола наклейку в виде звезды и на время сгладила космическую боль.

На перемене Лера подошла к окну и, глядя на мелкий снег, произнесла:

— Это сбой в системе.

— У природы нет системы, — возразил Сева, который любил спорить из принципа.

— Тогда у неё нет и ошибок, — парировала Катя.

Лера разочарованно вздохнула. Ей очень хотелось быть правой хоть где‑нибудь.

К обеду день набрал скорость. Катя объясняла «перенос через десяток» так, как будто это не просто математическое действие, а семейная дипломатия. Дети внимали — у каждого своя война с цифрами, свои маленькие победы и громкие поражения.