Идеальный ты, неидеальная я

Глава 22

Сколько прошло минут — я не знала. Но когда я поднялась, тело казалось чужим, словно двигалось само, без моего участия.

Я умылась, переоделась. Бросила паспорт, зарядку, немного денег в сумку и надела куртку. Всё на автомате, будто в меня загрузили программу: поехать в больницу.

Я вызвала такси, и ждала его на улице, прислонившись к стене. Когда водитель приехал, я просто кивнула.

Город за окном машины проносился как на перемотке. Я смотрела на прохожих, как на видеоряд без звука. И ни одной мысли, никаких переживаний, словно эмоции закончились. Я не знала, что с этим делать. Может, стоило заплакать, тогда, когда хотелось, но сейчас уже всё было равно.

Когда такси остановилось у приёмного отделения, я не сразу поняла, что нужно платить. Молча передала деньги. Даже не помню, сколько. Вошла внутрь. Запах больницы ударил в нос — антисептики, капельницы, кислород и хлорка.

Меня затошнило, но я продолжила идти к стойке, чтобы назвать фамилию отца дежурной медсестре. Та проверила мои документы, что-то посмотрела в журнале и указала за свою спину:

— Вторая палата справа на этом этаже. Верхнюю одежду в шкаф, одноразовые халаты и бахилы там рядом.

Я кивнула.

Мои шаги отдавались глухим эхом в длинном, белом коридоре. В мыслях до сих пор царила тишина и пустота, будто в опустевшем городе.

Наконец, я подошла к двери, глубоко вдохнула и открыла.

Папа лежал на койке. Бледный, с кислородной маской, проводами на груди и капельницей.

Рядом на стульчике сидела мама и смотрела в окно. Она так сильно сжимала пальцы вместе, что они аж побелели.

Когда я вошла, мама не сразу повернулась. А потом наши взгляды встретились.

— Я здесь, — сказала я ровно, как человек, у которого внутри ничего не осталось. — Как он?

— В порядке. Спит. — Мама кивнула, и на этом всё.

А я опустилась в кресло у стены, обняла себя за плечи и замолчала.

Мама вроде бы сидела рядом, но казалась дальше, чем когда-либо. Между нами было не кресло и больничная койка, а вся жизнь. Непрояснённая, закрученная, спутанная. Словно в тугом узле из тревоги, угодничества и попыток заслужить любовь.

Мама слегка наклонилась вперёд, обхватила колени и чуть пошевелила губами, будто в молитве, но беззвучно.

В палате было тихо. Слишком тихо. А я не понимала, что вообще чувствую. Не было ни страха, ни боли, ни злости, ни вины, ни обиды. Как будто все эмоции устали или выгорели. Я догадывалась, что так бывает. После паники и истерик приходит эта стадия. Когда уже неважно, кто что скажет, неважно, кто прав. Просто уже слишком поздно. И даже боль не способна пробиться сквозь эту ледяную броню и безразличие.

Я посмотрела на отца. Он лежал, бледный, с кислородной маской, и выглядел так беззащитно. И я поняла, что больше ничего не жду: ни понимания, ни извинений, ни тепла. Только чтобы он выжил.

Вдруг меня поразила мысль:

«А если бы его не стало?»

Я не знала, что бы тогда почувствовала.

Папа всегда разговаривал так, будто каждое слово весит килограмм — без приукрашиваний и сюсюканья, а прямо в лоб. Он мог одним предложением разнести самооценку в щепки. Но не потому что хотел — просто так привык. Он работал с утра до ночи, был вечно уставшим и раздражённым. Все проблемы решал быстро, так же резко обрывал разговоры, если в них слышал жалобы или эмоции. «Соберись», «не выдумывай» — это была его терапия.

Я училась угадывать настроение по звуку шагов и щелчку дверной ручки, чтобы не злить и заслужить хоть каплю признания. Но всё равно он был моим папой, потому что родителей не выбирают. И ты всегда надеешься, что однажды они заметят и оценят твои старания.

— Ты не плачешь, — вдруг сказала мама. Её голос прозвучал глухо. — Я думала, сорвёшься. Как ты обычно…

— Не хочу больше плакать, — прервала я её. — Это мне не поможет.

Мама посмотрела на меня, а я — в ответ, но впервые не отводя взгляда.

— Ты какая-то... другая. Это не похоже на твои… срывы.

Раньше я бы вскочила и вышла из палаты — так было проще, чем пытаться объяснить, что со мной происходит. Но теперь я лишь мотнула головой и вцепилась в плечи ногтями. Слишком устала — от бегства, от роли хорошей девочки и от молчаливого терпения.

— Я просто больше не хочу быть той, кем ты пыталась меня сделать: тихой, собранной, сдержанной. А главное — удобной, мам.

— Линнея, о чём ты…

— Я всю жизнь старалась заслужить вашу любовь, — перебила я её. — Через хорошие оценки, молчание когда мне плохо, через бесконечное «всё в порядке», когда на самом деле ничего не в порядке. — Я начала задыхаться, но не от слёз, а от тяжести слов, что вырывались наружу после долгих лет молчания. — Я с детства чувствовала, что чего-то не дотягиваю. Что недостаточно хороша. Что если не соответствую ожиданиям — значит, недостойна ни любви, ни заботы, а даже просто быть.

Мама не нашла слов для ответа. Я продолжила, но уже почти шёпотом:

— Я не могла говорить об чувствах, потому что думала, что это со мной что-то не так. Что это я чувствую неправильно. И тем более я не могла попросить о вашей поддержке или помощи. Потому что «помощь» у нас дома всегда означала слабость. Поэтому я училась прятать свои чувства. Я знала: за них осудят. Скажут: ты слишком чувствительная и драматизируешь. — Я отвернулась. В горле будто стоял ком, но я заставляла себя говорить. — Мне казалось, что если я буду достаточно хорошей — вы полюбите меня по-настоящему. И мне больше не нужно будет угадывать, чего вы от меня ожидаете.