Идущая по мирам. Арден

Пролог

Иногда самые страшные монстры — это те, кто когда-то шептал тебе на ухо слова любви.

В груди разливалась пустота.

Нет, не та пустота, что бывает после долгой болезни или тяжелого дня. Другая. Та, что вымораживает изнутри сильнее любого зимнего ветра, что забирается под кожу и остается там навсегда, сворачиваясь ледяным клубком где-то под сердцем.

Лейла смотрела на него и не узнавала. Тот же разрез глаз, тот же изгиб губ, которые она так любила целовать. Те же руки, сильные, с длинными пальцами, которые умели быть такими нежными, когда гладили ее по щеке. Она помнила, как эти руки дрожали, когда он впервые коснулся ее. Помнила, как сжимали ее ладони, когда он клялся, что никому не даст ее в обиду.

И теперь эти же руки спокойно лежали на подлокотниках кресла, пока она стояла перед ним со связанными запястьями.

— Почему? — собственный голос показался чужим, хриплым, дрожащим, срывающимся на той ноте, которую она ненавидела в других. Но сейчас не могла сдержать. — Зачем ты так со мной? Я же люблю тебя...

Слова повисли в воздухе тяжелым, липким туманом.

Лейла знала, что красива. Мать говорила, что красота – это дар Единого, но чаще она становилась проклятием. Длинные волосы цвета спелой пшеницы, что сейчас растрепались и спутались, падали на плечи. Голубое платье в пол, то самое, в котором она была похожа на утреннее небо, как говорил он, шепча нежно на ушко. Сейчас оно измято и испачкано дорожной грязью. Но даже в момент, когда она была с красными от слез глазами и связанными руками, в ней чувствовалась та самая порода, которую не скрыть под рубищем.

Лиловые глаза, ставшие почти фиолетовыми от боли, не отрывались от его лица. Она ловила каждую тень на нем, каждое движение и не находила того, что искала. Ни капли сожаления, ни боли, ни любви.

— Это мой долг, — его голос дрогнул. Совсем чуть-чуть, но она уловила. И за этот миг уцепилась, как утопающий за соломинку. — Ты сама виновата...

Виновата. Слово упало между ними тяжелым булыжником. В чем она виновата? В том, что поверила? В том, что открыла сердце тому, кто поклялся ее уничтожать? В том, что посмела полюбить инквизитора?

В памяти вспыхнули картинки, яркие, болезненные, живые. Вот он впервые появился в их поселке, заменив старого хрыча, от которого разило прогорклым маслом и вечным перегаром. Молодой, красивый, с глазами, в которых плескалась не фанатичная тьма, а что-то живое, настоящее.

Она тогда спряталась за отцовской телегой, натянув платок по самые брови и вымазав щеки сажей, как учила мать. Но он прошел мимо и даже не взглянул.

А потом была встреча у ручья. Случайная. Она полоскала белье, сажа смылась, волосы выбились из-под платка. Он остановил лошадь и просто смотрел. Долго, так, что у нее внутри все переворачивалось.

— Ты похожа на утреннюю росу, — сказал тогда. — Такая же чистая и светлая.

Лейла тогда рассмеялась, первый раз за много месяцев. Чистая? Если бы он знал, какая сила бурлит у нее внутри, ожидая своего часа. Если бы знал, что каждую ночь она молится Единому, чтобы тот забрал этот дар, позволил быть простой девушкой, которая могла бы просто любить и жить.

— Тебя ведь казнят, если узнают, — шептал он потом, обнимая ее в ночи, когда весь поселок спал. — Я никому не дам тебя в обиду.

Никому не дам. Горькая усмешка дернула уголки губ.

— Я никого не убила, — голос сорвался в хрип. — Я детей спасала, слышишь? Детей!

Она видела этот пожар. Видела, как полыхает дом старосты, как мечутся внутри тени, маленькие и беспомощные. Крики стояли такие, что уши закладывало. А вода была рядом. Всего в двадцати шагах, ручей, в котором они с ним сидели ночами, болтая ногами и глядя на звезды.

Сила просто хлынула наружу сама. Лейла даже не поняла, как это вышло. Просто подняла руки, и вода послушно взметнулась вверх, накрыла дом плотным коконом, залила пламя.

А потом наступила тишина. И благодарные слезы матери. И его побелевшее лицо, когда он выехал на главную улицу и увидел, что натворила его «утренняя роса».

— Я пыталась спрятаться, — зачем-то продолжала Лейла, хотя понимала, что это бесполезно. — Я всю жизнь пряталась. Но там были дети...

— Ты маг, — оборвал он. Жестко и чеканя каждое слово, как приговор. — Это приговор.

Внутри что-то оборвалось. Маг. Раньше это слово звучало из его уст иначе. «Мне нравится в тебе все, даже твоя магия, — шептал он, касаясь губами ее виска. — Даже то, что ты так боишься показать. Это часть тебя».

Выходит, врал? Или правда была, пока не пришлось выбирать между любовью и долгом? Лейла смотрела на него и видела, как он меняется прямо на глазах. Черты лица заострялись, становились чужими, хищными. Тот мужчина, что ловил для нее светлячков и носил тайком леденцы, исчезал, таял, как утренний туман над тем самым ручьем. Оставался инквизитор.

— Ты могла бы жить, — вдруг тихо произнес он. Глаза метнулись в сторону, и она уловила в них что-то... сомнение? — Если бы согласилась...

— Стать твоей подстилкой? — горько усмехнулась Лейла. — Ты об этом? Спрятать меня в подвалах инквизиции, навещать по ночам, пока остальные будут жечь таких, как я?