Идущая по мирам. Нурани

Глава 1

Харг возьми, как же раскалывается голова. Разваливается на части, словно перезрелый плод дынного дерева, с силой брошенный о каменную стену. Я не открывала глаз не потому, что не хотела увидеть окружающий мир, а потому что до дрожи в пальцах боялась, что их и вовсе нет на месте. Что та дикая, концентрированная боль, пульсирующая где-то в основании черепа и отдающая в виски тупыми, размеренными толчками, и есть единственное, что теперь от меня осталось. Я подняла руку — движение вышло на удивление тяжелым, непослушным, словно конечность была налита не кровью, а расплавленным свинцом — и осторожно, почти нежно, дотронулась кончиками пальцев до эпицентра боли. Они нащупали влажные, спутанные пряди волос, непривычно длинные, тугой ремешок на затылке и, что было самым главным, целую, хоть и адски гудящую голову. Сознание услужливо подкинуло образ: мою голову только что отрубили, а затем, передумав, кое-как приставили обратно, да так и бросили заживать, не позаботившись о ровности шва. Я бы ни капли не удивилась этому факту. Я бы вообще мало чему удивилась после того, как ткань реальности разошлась под ногами, а портал, который я строила по выверенным до миллиметра координатам, схлопнулся в ослепительную воронку, выбросив нас в неизвестность.

Я не могла сосредоточиться ни на чем: ни на окружающем меня пространстве, ни на запахах, ни на малейших звуках, которые обычно улавливала раньше собственного дыхания. В голове стоял такой плотный, всепоглощающий гул, словно целый рой разъяренных песчаных ос осаждал мои барабанные перепонки, пытаясь прогрызть себе путь внутрь черепа. Да что там услышать хоть что-то — я и собственных мыслей не могла ухватить за хвост, они ускользали, разбегались и прятались по темным углам сознания, как мокрые, скользкие рыбы, которых пытаешься удержать голыми руками. Это было мерзкое, липкое ощущение полной, абсолютной, всепоглощающей беспомощности, и я ненавидела его каждой клеточкой своего существа, каждым натренированным мускулом, каждым закаленным в боях нервом. Быть слабой, быть уязвимой, быть той, кого тащат, а не той, кто идет сама, прокладывая путь сквозь миры, такого я не позволяла себе уже много лет. С тех самых пор, как Храм Хаоса выжег из меня слабость каленым железом тренировок.

«Где я?» и «Что произошло?» — два вопроса, которые бились в висках в унисон с пульсом, перекрывая своей настойчивостью даже физическую боль. Ответов не было, лишь гулкая, звонкая пустота и липкий, животный страх полной неизвестности. Я предприняла отчаянную попытку расслабиться и заставить тело подчиниться. Задача практически невыполнимая в подобной ситуации, когда каждый инстинкт, каждый рефлекс, вбитый в меня долгими, бесконечными годами в Храме Хаоса, вопит о необходимости быть настороже и готовиться к отражению атаки. Но иного выхода я просто не видела. Тело требовало покоя, восстановления, времени на то, чтобы перезапустить все системы, и этому требованию нужно было подчиниться, стиснув зубы и доверившись судьбе.

Не прошло и пары минут с момента моей попытки хоть немного, на йоту, отпустить напряжение, сковавшее каждую мышцу, как я почувствовала, что кто-то схватил меня за лодыжки. Хватка была крепкой, уверенной, но не нарочито грубой, словно я была не живым существом, а тюком с тряпьем или мешком с костями, который требовалось просто перетащить с одного места на другое, не особо заботясь о сохранности содержимого. Меня бесцеремонно поволокли по чему-то теплому, мягкому и мелко-сыпучему, и это было первым тактильным ощущением за время моего беспамятства, которое принесло с собой не новую вспышку боли, а странное, почти забытое, глубинное успокоение. Я спиной, лопатками, каждым позвонком ощущала лишь теплый и такой до боли знакомый песок — мелкий, ласковый, обволакивающий, совсем как в бескрайних пустынях Генэ, за восточными пределами Варлена. Эта мысль, неожиданно яркая и теплая, принесла с собой крошечную, совершенно иррациональную радость, за которую я тут же мысленно зацепилась, как за единственный спасительный якорь в этом море боли и неопределенности.

Я приняла решение лежать абсолютно смирно и постараться лишний раз не шевелиться, чтобы не спровоцировать новую волну боли и не выдать своего состояния раньше времени. Во-первых, сил на активное сопротивление все равно не было от слова совсем — все они, до последней капли, ушли лишь на то, чтобы просто оставаться в сознании и не соскользнуть обратно в липкую тьму. Во-вторых, если меня не убили сразу же, как только я выпала из портала, если тратят время и силы на транспортировку, значит, я для чего-то нужна, а это уже давало пусть призрачный, но шанс и время. Слух постепенно, словно нехотя, возвращался ко мне, пробиваясь сквозь плотную, ватную пелену, и вскоре я смогла различить характерное, ритмичное шуршание песка неподалеку. Звук был таким, будто огромный, неповоротливый марийский ящер с тихим, вкрадчивым шелестом скользил своим тяжелым чешуйчатым брюхом по крутому бархану вслед уходящему за горизонт багровому Азгару. Что ж, если судить по этому звуку, мои похитители устроились не менее «комфортно», чем я, расположившись на том же теплом песке. А если они никого не бросили там, у портала, если волокли не только меня одну, значит, все мы еще живы. Это была первая по-настоящему хорошая новость за, казалось, целую вечность.

Пока меня волокли, а я безвольно перекатывалась на неровностях, ко мне наконец, вернулось обоняние, ударив в нос такой мощной, концентрированной волной, что я едва не задохнулась от отвращения. Если вначале, по наивности и из-за спутанности сознания, еще можно было предположить, что сбились координаты настройки портала и нас по ошибке забросило куда-то на окраину знакомого Генэ, то теперь это было просто исключено, невозможно, немыслимо. Такой жуткой, тошнотворной, концентрированной вони застарелого пота, запекшейся и свежей крови, животного страха и многих десятков немытых тел я не ощущала ни в одной точке Тартоса никогда. Даже в самых вонючих и грязных трюмах пиратских галеонов, где баланду варили из крыс, или в сырых подземельях инквизиции, куда свет не проникал годами, воздух был значительно чище. Здесь же смрад стоял такой плотный, густой и почти осязаемый, что его, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо прогорклого масла.