Игра на повышение

Глава 4

Задаю Роману географический вопрос. Тот лениво пожимает своими широкими плечами и делает это с такой небрежностью, словно передо мной не рекламщик с подмоченной репутацией, а какой-то миллиардер на яхте где-то в Портофино. Вид у него при этом такой, будто он весь мир исходил вдоль и поперёк, всё перепробовал, всё повидал, пресытился донельзя и теперь ему вообще абсолютно плевать, куда поедем. Хоть в Кострому, хоть в Занзибар.

– Да какая разница? – произносит он тоном барина, которому по большому счёту действительно барабану, лишь бы ему регулярно подавали шампанское и свежайших устриц.

«Вот не скажите, господин Орловский, – думаю я, уткнувшись в бумаги, чтобы не плюнуть ему в самодовольную физиономию. – Это вам, мужчинам, нет разницы. Вам всё одинаково, потому что думаете вы, извините, не головой, а другим местом. И это точно не головной мозг, а тот орган, который чаще всего вас и подводит. А мне-то что делать? Мне гардероб подбирать, косметику снова перекраивать. А вдруг там жара круглый год, и я должна таскаться в лёгких платьицах и панамке, как девочка на каникулах? Или, может, сильный ветер с песком, и я через день буду выглядеть, как зашлифованная наждачкой? А если влажность высокая? Так я рискую за неделю превратиться в прыщавую школьницу с жирной кожей, на которую без слёз не взглянешь. А если, наоборот, слишком сухо? Тогда мои губы пойдут трещинами, кожа полезет клочьями, а волосы превратятся в солому, и прощай укладка!»

В голове разгорается целый монолог, а снаружи я молчу. А он опять смотрит.

– Алина, о чём задумалась опять? – насмешливо тянет Роман. Улыбка у него – ух! Прямо как у кота, перед которым открыли банку сметаны и сказали: «Лапой загребай и ешь, сколько влезет». Вот только сметана тут – я. Ага, разбежался, котяра! Врёшь, ни капли тебе не достанется!

Хотя… как вспомню, что пару минут назад мысленно разоблачила его до исподнего, да ещё тюрбан на голову намотала, так в горле пересыхает. Сама же себя и подставила, глупышка.

– Да так, о своём, о девичьем, – отвечаю, делая вид, что в голове у меня ничего такого особенного.

– О, поздравляю, – ухмыляется.

– С чем это? – подозрительно прищуриваюсь. Чую мягким местом: сейчас будет подлянка.

– Ну как же! – расплывается в аквамариновую улыбку. – К тридцати годам сохранить свой цветок нетронутым, в целости и сохранности – это, знаете ли, достижение. Уважаю.

Глаза у него смеются. Псина!

– Да ты… да… – язык так и просится процитировать что-нибудь из «Большого словаря русского мата», который мне подарили лет три назад со словами «Пусть это будет твоя настольная книга на случай важных переговоров». Вот бы сейчас загнуть пару выразительных оборотов! Но сдерживаюсь. Жирафу не понравится, если мы тут друг друга словесно кастрировать начнём. Он-то всё ещё надеется, что мы с Орловским станем командой. Ага, командой… скорее серпентарий с ядовитыми змеями, а не команда.

Я резко встаю. Закрываю ноутбук, чтоб продемонстрировать всей своей женской натурой: разговор окончен. Иду к выходу, бедрами чуть покачиваю (сама знаю – выглядит эффектно, хоть сейчас на подиум), а внутри всё ещё клокочет бешенство. И знаю: он пялится мне вслед, вот прямо спиной ощущаю и особенно тем, что пониже нее. Этот взгляд прожигает ткань юбки, точно рентген. «Ну-ну, котяра, облизывайся. Смотри, пока шерсть вся не повылезет!» – думаю я, делая шаг к двери.

И тут понимаю: лечу! Каблук предательски зацепился за что-то в напольном покрытии, и я нелепо машу руками в воздухе, как чайка на ветру. Всё, сейчас будет красивая картина – лицо в ковёр, тушь размазанная, чулки в затяжках…

Но вместо ковролина меня встречают сильные руки Орловского. Он вскочил с места с такой скоростью, что я едва успела понять: он меня ловит. И ловит ловко, чтоб ему сметаной подавиться. Оказываюсь в его крепких объятиях, и наши лица так близко, что у меня дыхание сбивается. Я медленно, будто во сне, опускаю взгляд на его губы. Они, зараза, идеальные: средние, чётко очерченные, чуть приоткрытые. Дышит он мятным – пахнет так свежо, будто у него в лёгких не воздух, а эвкалиптовый лес. И вдруг где-то глубоко внутри понимаю: да я же до одури хочу к ним прикоснуться. Сейчас. Прямо вот так, без предупреждения, наброситься…

Но резко стискиваю зубы, чтобы не сотворить такую глупость.

– Что с тобой, Алина? – насмешливо шепчет он. – Не успели познакомиться, а ты уже кидаешься на меня. Потерпи, не так быстро.

– Пошёл ты! – вырывается у меня. Я отталкиваю его руки, вскакиваю на ноги.

Он отходит, смеётся тихо, котяра. А у меня щеки горят так, что хоть яичницу жарь. И юбка, чтоб её лошадь съела, как ту соломенную шляпку, задралась! Конечно же, он успел заметить, что на мне не колготки, а чулки. Чувствую этот его взгляд в спину. Быстро одёргиваю подол, краснею ещё больше. Смотрю на туфли, чтобы скрыть смущение, и вижу: каблук зацепился за затяжку ковролина. Вот, значит, из-за чего вся сцена случилась. Блин! Ещё бы чуть-чуть – и осталась бы я без каблука и без репутации.

Хорошо, обошлось. Обувь-то у меня дорогая, эта пара стоит треть моей зарплаты. Да, пришлось затянуть пояс, отказаться от привычных радостей вроде утреннего латте с корицей и новой помады. Но всё равно: я не могу, просто не в силах лишить себя удовольствия ходить в туфлях из настоящей кожи. Это мой пунктик, он со мной с детдома ещё.

Когда жила там, я мечтала только об одном – чтобы у меня были свои туфли. Новые. Чтобы не пахли чужими ногами, чтобы не болтались на мне, как на клоуне, или, наоборот, не врезались в пятки, вызывая кровавые мозоли. Но за все годы в детдоме – ни одной новой пары. Даже просить было бессмысленно: кто купит? Всё, что приносили «сердобольные граждане», делили между нами, и получалось, что ты носишь вещи уже третьей, четвёртой по счёту и так далее. Если обувь разваливалась окончательно, а наш детдомовский портной Суржик (он всегда говорил на странной смеси двух славянских языков) не мог починить, – в мусорку. Если мог – передавали младшим. Круговорот туфель в природе.