Игра на повышение

Глава 5

Если бы за бытовой артистизм давали «Оскара», Леонид в тот вечер собрал бы их целую полку. Началось всё с его знаменитого коронного приёма – падения в ноги. Он рухнул так стремительно и театрально, будто играл последнюю сцену «Отелло», только в роли несчастной жертвы оказался он сам. Лёг на ковёр, распростёр руки и стал биться в конвульсиях раскаяния. Голос его дрожал, срывался, сипел, он завывал так, будто его только что выгнали из рая и навсегда лишили доступа к бесплатному шведскому столу.

Я стояла, наблюдала за этим действом и не знала – смеяться или злиться. Потому что вид у него был… как бы это помягче сказать… жалко-смешной. Лицо перекосило, губы подрагивали, глаза зажмурены, а в носу что-то подозрительно хлюпало, пока он тёрся об ковер. Хотелось достать телефон и заснять его, чтоб потом при случае показать друзьям: мол, смотрите, новая постановка в жанре «сельский хоррор».

– Прости-и-и! – протянул он, вытягивая ко мне руки. – Я был слеп, я был глуп, я не понимал, что теряю!

Подача, надо признать, с интонациями была у него хороша. В другом месте – в театре, на сцене – зал бы всхлипнул. Но в моей комнате, после того, что я увидела своими глазами несколько минут назад, всё это выглядело жалкой клоунадой.

Я не выдержала и прыснула. Вот честное слово, удержаться было невозможно! И тут меня добил один штрих – он так спешил кинуться к моим ногам, что забыл одеться. В результате весь пафос его выступления улетучивался, стоило лишь опустить взгляд чуть ниже. Сцена получалась до нелепости карикатурной: мужчина в самом, что ни на есть, натуральном виде, разыгрывающий трагедию мировой скорби.

Жалость во мне всё-таки шевельнулась. Мелькнула мысль: не отморозил бы себе чего-нибудь важного, ведь по полу тянуло холодом. Но эта жалость стала короткой вспышкой – тут же сменилась новым приступом смеха. Я отвернулась, закрыла лицо руками, потому что уже начала хрюкать от смеха.

Он, видимо, воспринял моё веселье за слёзы и решил, что спектакль удался. Завыл ещё громче, закатил глаза и, заикаясь, начал бормотать что-то о вечной любви, о том, что готов добровольно покинуть бренный мир, если я его выгоню. Даже головой пару раз стукнулся об ковёр, изображая отчаяние. Честное слово, если бы не знала, что это мой бывший (в том, что отныне он останется в этом статусе навсегда, даже не сомневалась), подумала бы: прямо в моей квартире идут съёмки какого-то артхаусного фильма.

Когда Леонид понял, что «униженный и поверженный» из него получается плохо, он резко сменил маску. Словно по щелчку – встал, отряхнулся, и передо мной оказался уже не жалкий проситель, а обиженный аристократ, которому нанесли страшное оскорбление. Он надул щёки, выпрямился и даже сунул руки в воображаемые карманы, хотя одет был кое-как, впопыхах. Жестикулировал так активно, что я всерьёз испугалась: сейчас заденет вазу и устроит осколочное фиаско.

– Ах вот оно что! – загремел он, словно вещал со сцены Малого театра. – Это я виноват, да? Это я один подлец? А ты… ты же святая, безупречная, вечно недовольная!

Я молча смотрела на это представление. Но он, окрылённый пафосом, пошёл дальше:

– Да если бы ты хоть немного старалась в наших отношениях! – он ткнул в мою сторону пальцем, словно прокурор на суде. – Если бы ты хоть раз подумала о моих чувствах! Но нет! Ты холодна, ты равнодушна, ты… фригидна!

Я приподняла бровь. Вот оно, пошло.

– А между прочим, – продолжал он, размахивая руками, – мужчина имеет право на радости, на маленькие желания! Ты же всё время только своё, своё, своё!

Голос его дрожал, он хватал воздух ртом, будто в нём вся вселенская обида. Я сидела, скрестив руки на груди, и думала: «Интересно, это у них в театральном училище репетируют, или он сам додумался?»

– Ты знаешь, чего мне не хватало? – с вызовом бросил он, приподняв подбородок. – Нет, конечно, ты не знаешь, потому что никогда не интересовалась!

Я молчала в ожидании продолжения. И дождалась. Леонид с видом трагического героя, раскрывая объятия к потолку, выкрикнул:

– Ты никогда не позволяла мне… быть собой!

В этот момент я едва не захлопала в ладоши. Вот честное слово, лучшей пародии на старые советские мелодрамы я не видела.

– Всё, что я делал, – он ткнул себя в грудь, – я делал ради тебя! Я из кожи вон лез, а ты даже не оценила!

Ну да, конечно. Особенно «лез» он хорошо, когда я застала его с другой. Но тут уж решила промолчать, просто наблюдала за спектаклем. Он, между тем, набирал обороты. Голос становился всё громче, глаза блестели. Если бы в этот момент в моей комнате появился случайный зритель, то подумал бы, что идёт репетиция какой-то гротескной драмы. И Леонид, как последний из могикан сцены, отчаянно борется за аплодисменты.

После очередного обвинительного монолога Леонид словно понял, что пора переходить к кульминации. Он резко опустился на пол, растянул руки в стороны, закатил глаза, и началось настоящее шоу. Сначала он издавал всхлипы, которые казались слишком громкими для одного маленького человека. Потом перешёл к причитаниям – такие рыдания, будто мир вот-вот рухнет и только его страдания способны остановить апокалипсис.

Я, сидя на диване, наблюдала это с растерянным изумлением. Казалось, в каждой нотке его плача таится мировая трагедия, а каждый вздох – отдельная сцена из мыльной оперы. Он бегал по комнате, вытягивая ноги и руки, издавая при этом звук, похожий на скрип старых дверей, и громко причитал: