Игра на повышение

Глава 8

Роман наливает в высокий, узкий фужер ледяное шампанское, и мириады золотистых пузырьков с веселым шипением устремляются вверх, чтобы лопнуть на поверхности, будто празднуя сами по себе этот тихий вечер. Он протягивает мне бокал, и наши пальцы на мгновение соприкасаются. Звонко чокнувшись, он делает это так изящно и артистично, что сразу становится понятно: мой спутник – настоящий гедонист, умеющий наслаждаться каждым моментом бытия. В его глазах пляшет огонёк живого интереса, и, озорно подмигнув, он медленно делает большой глоток, явно смакуя сложный букет напитка. Затем, отставив бокал, берёт десертную вилку, подцепляет янтарную дольку консервированного ананаса и с показным, почти театральным наслаждением отправляет её в рот, прикрыв на секунду глаза.

Потом смотрит на меня с немым вопросом – мол, поддержишь? Я не выдерживаю этой молчаливой провокации и тоже подхватываю сочный кусочек, стараясь повторить его движение с тем же видом знатока маленьких, но таких важных жизненных радостей. В этот миг мы будто вступаем в негласную игру без слов, и я неожиданно для себя ловлю ощущение, что сижу с человеком, который способен превратить самый простейший ужин в настоящий маленький праздник.

И тут я понимаю, что всё моё внимание без остатка приковано к его губам. Они чуть влажные от вина, с чётко очерченным контуром, слишком выразительные и даже вызывающе притягательные. Почти физически ощущаю на языке вкус шампанского и сладкого ананаса, этот странный, но яркий и пьянящий коктейль витает где-то в воздухе между нами. Мы сидим совсем рядом, и это расстояние вдруг кажется нестерпимо длинным, почти непреодолимым. «Эх, вот бы попробовать на вкус не только ананас», – мелькает шальная мысль, но я тут же одёргиваю себя, делая вид, что с головой ушла в созерцание природы.

А за окном – бархатная ночь, и редкие фонари мигают, сонные и ленивые, будто им не хочется освещать пустынную дорогу. Красоты в этом пейзаже никакой, но я так увлечённо вглядываюсь в темноту, словно наблюдаю за редким и захватывающим космическим явлением. Всё что угодно, лишь бы он не заметил, как я пылаю под его спокойным, чуть насмешливым взглядом.

– Это случилось на крыше, – неожиданно и без всякого перехода говорит Роман, нарушая уютную тишину.

– Что именно там случилось? – я отрываюсь от созерцания фонарей и растерянно моргаю, возвращаясь в реальность.

– Говорю, что там я взрослым мужчиной стал.

И тут меня прорывает. Я прыскаю в ладонь, отчаянно стараясь заглушить неуместный смех, но получается только громче и заливистее.

– Прости! – шепчу я сквозь подступившие слёзы смеха. – Просто представила тебя Карлсоном. Который затащил к себе на крышу фрёкен Бок, а свидетелями этого исторического момента стали жулики-привидения.

С меня градом катятся слёзы, и я спешно вытираю их кончиками пальцев, боясь размазать тщательно нанесённую тушь. Роман сидит совершенно спокойно и наблюдает за моей истерикой с лёгкой полуулыбкой, в его взгляде читается снисходительное, почти отеческое любопытство. Сидит такой «лучший парень на деревне», уверенный и неотразимый, и наблюдает за глупой девчонкой, которая вдруг решила устроить концерт на центральной площади: то ли сейчас плясать начнёт, то ли песню затянет, то ли ещё что-нибудь выкинет. Я глубоко вдыхаю, пытаясь взять себя в руки и выровнять сбившееся дыхание.

– В ту пору мне как раз исполнился двадцать один, – продолжает он, будто и не было моей минутной истерики, – и я отчаянно хотел стать мужчиной.

– А до этого кем был? Мальчиком для битья? – не выдерживаю и снова чуть не смеюсь, прикусив губу.

– Лина, – он глядит на меня строго, и тон у него становится самым настоящим учительским, – если не перестанешь хохотать, я замолчу и больше ничего не расскажу.

– Всё, всё, сдаюсь! – я поднимаю руки вверх, изображая полную и безоговорочную покорность. – Расскажи, пожалуйста. Но почему так долго тянул? Я, например, в восемнадцать твёрдо решила, что пора взрослеть.

– Потому что я, в отличие от тебя, мечтал о чём-то особенном… – Роман на секунду опускает глаза, и мне кажется, что он смущается этого внезапного признания. – О большой, чистой и возвышенной любви.

– Ну да, конечно, – я картинно закатываю глаза, стараясь скрыть улыбку. – Прямо вылитый Карандышев из «Жестокого романса». Помнишь, как он хвалился, что взяток не берёт, а ему в ответ: «Так ведь вам никто и не даёт!»

Я кусаю губы, чтобы не рассмеяться снова, но в этот раз держусь изо всех сил, видя его серьёзное лицо.

– Ну ладно, угадала, – наконец сдаётся Роман и тепло улыбается. – Я был толстым, неуклюжим, очкастым ботаном.

– Не верю! – я театрально хлопаю ресницами, изображая крайнюю степень изумления. – Вот этот стильный, уверенный в себе мужчина – и вдруг ботан? Да ни за что на свете!

– А ты ведь тоже не всегда была такой шикарной платиновой блондинкой с гипнотическими зелёными глазами.

– Спасибо за «шикарную» и «гипнотические», – я делаю маленький реверанс головой. – Но блондинкой я, между прочим, родилась. А над всем остальным – да, пришлось изрядно постараться. Думаю, у тебя была похожая история трансформации?

– Конечно. Но в двадцать один я был не просто толст и неряшлив, я был… невыносимо романтичен.

– Слишком? – я наклоняю голову набок, разглядываю его внимательнее, словно пытаюсь разгадать какой-то важный секрет. – И что же это значит в твоём понимании?