Игра на троих. Или как я обручилась с будущим королем...

Глава 1

Имя моё — Эйвелин Леверье. Дочь барона Гордеония Леверье, наследница древнего, но слегка потускневшего рода, что верой и правдой служит короне уже не одно столетие. Наши мужчины — советники, казначеи, офицеры гвардии, те, кто держит в своих руках нити управления государством, те, чьи имена вписаны в историю королевства золотыми буквами. Наши женщины — жёны герцогов, графини, фаворитки при дворе, те, кто шепчет на ухо монархам, кто управляет светскими салонами, кто держит в своих руках не меньше власти, чем их мужья.

И сегодня мне исполнилось восемнадцать.

А это значит только одно — впереди меня ждет бал дебютанток, где меня заметит тот самый, тот, кто решит мою судьбу, тот, кто станет моим будущим, моим именем, моим положением в этом мире.

Но есть одно печальное «но»: в этом году — розово-голубые тона.

Я стою перед зеркалом в своей комнате, вглядываясь в отражение, пытаясь разглядеть в нём ту самую Эйвелин Леверье, которая должна покорить сердца, а не вызвать насмешки.

Золотистые локоны уложены на голове в высокую прическу, открывающую вид на аккуратную тонкую шею, ту самую, которую обычно так любят воспевать поэты нашего времени. Небесно-голубые глаза подчеркивает нежный макияж, выделяя в особенности их, и только лишь немного тени на губах, придавая им объема. Платье, сшитое на заказ у самой мадам Дюваль, облегает стан, подчёркивая хрупкие плечи и тонкую талию. Корсет, туго затянутый горничной, оставляет лишь ровные, мелкие вдохи, будто напоминая, что даже дыхание должно быть изящным, а шелк, расшитый серебряными нитями, переливается при свете канделябров, как перламутр.

Но мне кажется, что оно делает меня похожей на перезрелую розу — слишком ярко, слишком нарочито, слишком… отчаянно. Решать самой у меня пока права нет, так что я могу только терпеть.

В прошлом году моей старшей на год сестре Лауре повезло больше: бал был в синем. Идеальный цвет, чтобы подчеркнуть её аристократически-бледную кожу и зеленые глаза, те самые, что сводили с ума поклонников. После к ней выстроилась целая толпа желающих породниться, но она объявила о своем желании обучаться в академии при дворе, чтобы стать еще более полезной обществу. Как пощечина для матери. Она до сих пор кусает губы при этих словах, будто каждый раз заново переживает тот позор. Ох, сколько же было слухов! Даже пришлось закончить бальный сезон раньше и покинуть столицу, отправившись в родовое поместье на востоке.

К слову, двумя годами ранее был бежевый. Здесь уже повезло Мартине. От природы огненно-рыжие волосы на фоне бежевого были как маяк в тёмную ночь, как сигнал, который невозможно не заметить. Её взяли замуж меньше чем через месяц после бала. Тут уж матушке на радость, еще через почти год она понесла наследника.

— Эйвелин, ты готова?

Дверь распахнулась без стука, вырывая меня из размышлений. Ну конечно, зачем стучать, да? Это же моя комната, но, видимо, мои границы — это всего лишь условность.

Мать входит, поправляя кружевные перчатки, те самые, что стоили больше, чем месячное жалование нашего садовника. Её тёмно-зелёное бархатное платье шуршит при каждом шаге, а высокий шиньон огненно-рыжего цвета, украшенный жемчужной нитью, делает её осанку ещё более горделивой, ещё более… недосягаемой.

Её взгляд зеленых глаз скользит по моему наряду (ткань для которого она выбирала самолично), и я заметила, как её губы слегка дрогнули. Да, Мартина была копия мама (и не только внешне, рожать детей она заимела привычку от нее, потому что они уже ждали второго). А мне достались волосы и глаза отца. Ну, не буквально, конечно же, но достаточно, чтобы это было заметно.

— Да, матушка, — коротко отвечаю ей я, стараясь не выдавать дрожь в голосе.

— Не сутулься, — она резко подошла и выпрямила мне спину ладонью между лопаток, будто я была куклой, которой нужно придать правильную форму. — И не сжимай веер так, будто он тебя оскорбил. Веер — это твоё оружие. Им ты покажешь своё отношение к разговору, желаешь ли ты его продолжения, или предпочтёшь воздержаться…

Я разжимаю пальцы. Резная кость веера уже оставила красные отметины на коже, напоминая, что даже в безобидных вещах может скрываться боль.

— Простите.

— Сегодня вечером за тобой будут следить все, — её голос звучит тихо, но каждое слово врезается, как нож. Это не просто наставления — это приказы, — Ты — предпоследняя незамужняя Леверье. На тебя смотрят не только как на девушку, но как на последнюю надежду породниться с нашим родом.

Ну да, а между строк я читаю: «Не подведи меня как Лаура».

— Есть еще Клодин, — коротко подмечаю я, будто пытаясь переложить часть ответственности на младшую сестру.

— Она еще дитя. Многое может измениться за это время. Так, что я говорила? Спину ровно!

И я снова выпрямляюсь, как солдат перед смотром.

Бал дебютанток — это не просто праздник.

Это аукцион. Нам вдалбливают это с малых лет.

И сегодня я — главный лот.

— Да, матушка… простите, — проговариваю я, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, пытаясь вырваться наружу.

Не прошло и минуты, как дверь снова распахнулась — на этот раз с таким оглушительным грохотом, что хрустальные подвески люстры зазвенели, как испуганные колокольчики.

— Ого! Вот так цвет!

Клодин влетает в комнату как ураган, её босые ноги шлепают по паркету, а рыжие кудри, ещё не укрощённые горничными, пляшут вокруг веснушчатого лица, будто живые и не желают подчиняться никому на свете. Она кружит вокруг меня, прищурив голубые глаза, словно торговец на рынке, оценивающий подозрительно дорогой товар.

— Тебе точно не повезло в этом году, — она фыркает, тыча пальцем в переливчатый розовый шелк, который казался теперь ещё ярче, ещё насыщеннее, ещё нелепее на фоне её насмешливого взгляда. — Выглядишь, как торт на именинах у герцогини де Монро. Может, даже останешься старой девой! — добавила она.

Я стискиваю зубы так, что челюсть заныла, но не поддаюсь на провокацию, и не даю ей удовольствия увидеть, как её слова ранят меня. Клодин было всего четырнадцать, и она ещё не осознавала всей серьёзности ситуации, не видела дальше собственного носа. Через четыре года она сама окажется на этом проклятом аукционе, затянутая в корсет, в платье, которое выберут за неё, под взглядами мужчин, которые будут смотреть на неё, как на очередную фамильную драгоценность — оценивая блеск, чистоту и возможную прибыль, словно она всего лишь вещь, предмет торгов, а не живой человек.