Игра на выбывание

10. ГЛЕБ

— Теперь норм? — я отпустил тонкую шею. Я был прав, я задушил бы Мизинца одной рукой, если бы захотел, но вместо этого поцеловал.

Дура. Вечно лезет со своими упрёками.

Топит она за честность! И что она будет делать со своей честностью теперь? А? Когда всё по правде.

Я ликовал. Я так злился на Мизину за то, что она помешала нам с Лирикой. Рад был наказать её. Противно ей! Клевету она не любит! Да что она знает о клевете!

Но больше всего меня бесило, что Мизина выбрала именно этот момент чтобы явиться. Когда Лирика была так близко, когда я ощущал её дыхание и чувствовал его мятный вкус. Чувствовал осторожные касания её пальцев. Лирика помогала мне скрыть синяки от недавних побоев Рыбьих дружков, чтобы у меня было «приличное», как она выразилась, лицо на совместной фотке с директором.

Если бы не Мизина, я бы может и решился, может и признался бы Лирике во всём, но эта выскочка...

Чего она не оставит меня в покое?

Мизина отшатнулась.

Вылупилась на меня огромными мокрыми глазищами.

Обидно ей. Вижу. Я противен ей. От этого я ещё больше сержусь. Смотрит на меня, как на какое-то чмо, как на урода. Я уже собрался добавить пару ласковых, чтобы она валила, но мелкая вдруг схватилась кулачками за мою футболку, и со всей дури врезала коленкой в пах.

Согнуло, как щепку.

Сломало пополам. В глазах потемнело. Резкая, оглушающая боль парализовала, ударила вверх по позвоночнику, пронзила насквозь, до одури, даже горло свело. Давно я не получал по яйцам.

— С-сука! — захрипел позорно, низко. Не смог сдержаться. Ненавидел её в этот момент.

Живот будто вывернули наизнанку.

Чуть не заблевал всё.

Схватился за раковину.

Врубил холодную воду не разгибаясь, тяжело дыша. Плеснул на лицо, на волосы. Сколько прошло времени? Мизинца не было. Я взмолился, чтобы Лирика не зашла за мной в эту секунду, и не увидела, как я ползаю тут, пытаясь прийти в себя.

Ничтожество.

Слабак.

Пропустить такой удар! И от кого… от девчонки!

Я сплюнул. С трудом разогнулся. На входе шумели мои. Меня уже искали.

— Глебыч, э! — Заорал с порога Король. — Ты чё там личинку откладываешь? Лучше времени не нашёл?! Гоу фотаться! Быро-быро! Ждут все!

Я с трудом оторвался от раковин и зашатался на выход. Илюха смерил меня пытливым взглядом.

— Ты чё такой зелёный, а?

Я промолчал. В ушах ещё шумело от боли.

Меня тягали, как манекен, перед школьным фотографом: фоткали с командной, с другим капитаном, ставили перед журналистами местной газеты, что-то спрашивали, я что-то отвечал, жал руку Рыбе.

Домой возвращался по темноте.

После матча мы отмечали победу — тусили у Макса, как всегда. Его дядька расщедрился по пьяни и одарил каждого из нас десяткой, чтобы мы купили себе новые бутсы. Он подливал себе коньяк и говорил что-то о традициях, силе и о старом китайском фильме «Убойный футбол». Я ничего не запомнил. День был тяжёлый и я чувствовал себя выжатой вонючей половой тряпкой, которой техничка баб Галя намывает в школе полы.

Дома было тихо, не считая батиного телика.

Я бросил ключи на тумбу. Защёлкнул за собой дверь.

— Глебка, ты? — Подал голос батя.

— Я.

— Чего так поздно?

— Отмечали.

— Что отмечали?

— Днюху, — соврал я.

— А-а. Постой, не разувайся, — батя закряхтел на диване. — Сходи-ка за пельменями. Еда закончилась. Покормить тебя нечем. Может ещё чего возьмёшь, овощей, макарон, подумай сам, мяса, хлеба, яиц, что там, колбасы, чтобы на пару дней хватило хоть. А то пропадаешь до ночи, а мне выходить нельзя, забыл? Ты там погляди на месте, подумай что. Деньги знаешь где.

Я не ответил на упрёк.

Выгреб из старенькой батиной шапки несколько мятых купюр: это были его последние сбережения. Ровно три тысячи. Три жалкие тысячи. Я посмотрел на них и понял, что мне нужны не новенькие бутсы, мне нужна старенькая-добренькая еда. Много еды. Столько, сколько я смогу унести из магазина. Нужно закрыть эту нашу базовую потребность, чтобы бате больше не пришлось голодать, ожидая, пока я соизволю вернуться домой.

Неизвестно сколько он ещё не сможет работать и сможет ли работать вообще? Теперь я должен позаботиться о нём. Моя очередь. Он уже достаточно меня опекал. Доопекался, что сын у Эйхенбаумов побирается, как бездомная псина.

Противно от себя.

Если грамотно распределить эту сумму, то её хватит на целый месяц. А то и на два месяца, если без излишеств. Найду подработку. Жить можно будет. Тренироваться перед сном или перед школой. Что-нибудь придумаю. Потом. Не сейчас. Сейчас я слишком устал.

Под кроссовками захлюпала вода. Я шёл безразлично. Не хотел беспокоиться о лужах. Проблем хватало и без них. Победа в матче казалась теперь чем-то далёким, ненужным, пустым. Победа не прокормит нас с отцом.

Может он прав? Может, к чёрту футбол?

Нет. Я знал — дело не в футболе.

Даже представить себе не мог.

Футбол не причём.

Мизина.

Это Мизина виновата.

Вот кто испортил весь день. Вот кто стёр всю мою радость одним точным ударом. Борзая Мизина. Чёрт, я не помню, чтобы получал от кого-нибудь больнее, чем сегодня. И больно было не только физически. Больно было везде.

И от понимания, что я упустил, возможно, единственный шанс признаться в своих чувствах Лирике — было больнее всего.

Я вышел со дворов на улицу, и вокруг стало появляться всё больше людей. Прохожие спешили, обгоняли, перебегали на цыпочках лужи и уворачивались от лобового столкновения друг с другом, но их суета меня не трогала. Их было слишком мало, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся во мне на подобии чёрной дыры и засасывающую все мои мысли. И тысячи людей не хватило бы. И миллиона людей. И всей Земли.

Но, вот парадокс, мне хватило бы Одной.

Одной единственной.

Той, которую я никак не мог получить.

Вдруг, во всём этом мраке, в мокрой и холодной пустоте, в безнадёге, которая меня окружала, я увидел витрину. Остановился, как вкопанный. Огромное жёлтое окно — словно портал в другой мир. В драгоценный мир.