Игра на выбывание

24. ГЛЕБ

Я улыбался, глядя в перекошенную Рыбью морду.

Меньше всего он ожидал увидеть меня в своём кабинете. Он думал я поломал его тачку и сбежал по дворам, как семилетка. Он посмотрел на шкаф, из которого я вышел, на меня, на дверь и мозг его наконец заработал:

— Ты… ты… Всё! — зарычал он сквозь зубы. — Ты дождался Шатов! Ты дождался!

Я чуть не засмеялся.

— Да. Дождался, — серьёзно подтвердил я.

— Моему терпению пришёл конец!

— Понимаю.

— Что ты тут делал?! Что…! Я так этого не оставлю! Не в этот раз! Шатов! Ты попал! Что ты тут делал?! Я знаю, что это ты разбил мою машину! Стой где стоишь!

— Мне на урок пора.

— Стоять! — Рыба вскочил и застучал кулаком об стол. — Что ты тут делал? Я тебя спрашиваю! Что ты тут делал!

— Вас ждал, — я снова улыбнулся. — И дождался, как вы верно заметили.

Рыба не понимал, чему я улыбаюсь. Он не видел, как я целовал Мизину, не слышал, что перед этим я назвал её Асей и разломал между нами высоченную бетонную стену, как Халк. Я чувствовал, что мне принадлежит весь мир, и какой-то там истеричный директор, какой-то жалкий извращенец, не мог помешать мне доделать всё то, что я запланировал.

Я целовал Асю Мизину.

Я целовал её.

И ей понравилось.

Я знал, что понравилось.

Директору не понять, что это такое — завоевать её доверие. Я нравлюсь Асе Мизиной, хоть она и скрывает это. Нравлюсь Асе, просто Асе, — улыбка растянулась ещё шире. Рыба глядел на меня, как на психически больного — со смесью ужаса и превосходства.

Он таскал меня за рукав, допрашивал, совал в лицо бумажки, орал про преступление, про исключение, про отца, но я был спокоен — батя был в надежных руках. Я знал это. Мизина не предаст, она будет биться до конца, как я. Рыба потащил меня к Бабе, а мне только это и нужно было.

Пока они разбирались, что со мной делать, Мизина сбежала. Меня держали в школе пока не стемнело. Они ничего не нашли. У них не было на меня доказательств. Никто не понимал, зачем я сидел у Рыбы в шкафу, а я молчал. Они решили, что я хотел начистить ему рожу, но в последний момент испугался.

Они проверили комп, стол, но всё было на своих местах. Директора не было всего десять минут, они не знали, что я лазал в кабинет заранее и заранее изучил где что лежит. Камеры на этаже отключили из-за технической неисправности, и Михалыч не мог признаться комиссии, что «неисправность» — это косарь, положенный ему на лапу младшим Эйхенбаумом, а Рыба не мог признаться комиссии, что оставляет ключи от сейфа и компьютер без присмотра, поэтому в конце концов это дело замяли.

Рыба тоже считал, что у нас с ним личные счёты и придумал для меня особое испытание. Личное. Я видел это по его алчным глазкам. Он тоже по моим что-то видел. Мы ненавидели друг друга лютой ненавистью, как герои Шекспира.

На этом и расстались.

Ненадолго.

Завтра я должен был выиграть для него кубок, а вместе с кубком и кругленькую сумму — откат от заботливого брата. Я подозревал, что Рыба будет терпеть меня ровно до победы, а когда фанфары стихнут, подпишет указ — выпрет взашей за все мои старые грехи, и вздохнёт свободно.

У него будет Илюха. Илюха отличный нападающий. Если бы он не тусил круглыми сутками и не ленился — легко заменил бы меня. Вот за него Рыба с Дедом и возьмутся, а меня исключат из школы. Вырастят себе новых чемпионов. И всё у них будет хорошо.

Так Рыба и думал, но он не знал, что Ася уже уничтожила его и яд разоблачения медленно течёт по венам. Скрины её переписок со школьницами пятилетней давности у меня в телефоне. Я казню Рыбу у всех на глазах. Рука не дрогнет погубить такую мерзкую гадину в роскошном костюмчике. Терпеть не могу лицемеров и лжецов.

Я ликовал.

Вечером отзанимался до седьмого пота в Сетке. Я специально не писал Асе. Решил не давить на неё. На неё и так все вокруг давят. И как она ещё не свихнулась? Пусть спокойно обдумает всё что случилось.

Я никуда не тороплюсь, я подожду.

Я вспомнил шкаф и снова глупо заулыбался.

На следующий день школа сходила с ума. Ещё на подходе я услышал бодрую музыку, заметил плакаты группы поддержки в окнах и золотисто-чёрные шарики на входе. Капец. Это был уже перебор. Не школа, а ритуальное агентство. Особенно умные болельщики, намалевали свой «уШАТай» прямо на школьной стене, а самый креативный добавил перед всей конструкцией кривую букву «х» и стало ещё веселее. Я выложил фотку на своей страничке и пошёл дальше.

Настроение было отличное. Эти странные жесты поддержки меня не цепляли. Я не проснулся сегодня другим человеком, несмотря на вчерашний поцелуй. Я не стал более мудрым или великодушным, как можно было ожидать. И Ася не вправила мне мозги. Она не спасла меня, хотя, наверное, очень хотела. Она же «спасатель» по жизни. Но невозможно спасти того, кто этого не хочет. Я не передумал сливаться, не передумал подставлять пацанов и Деда. У каждой войны есть жертвы, — решил я. — У моей — стать предателем. И я нёс этот крест хладнокровно.

Меня не пугали чьи-то взгляды, отношение, и уж тем более чьё-то мнение. Мнение других — пустой звук. У каждого есть мнение. И чё? У меня ведь тоже есть мнение. Так почему моё должно быть не на первом месте, это ведь моя жизнь, не их. Пускай думают что хотят. Это их дело. Кто-то любит меня, кто-то ненавидит — и чё, мне разорваться теперь?

Нет. Всем не угодишь. Нет смысла и начинать. Я знал, что я поступаю правильно. И точка.

Подходили друзья и знакомые, жали руку, хлопали по спине, желали удачи, шутили, улыбались. Я улыбался в ответ. Денёк был погожий, обещали солнце, и настроение у всех было праздничное.

В вестибюле поставили цветы. Я снова поёжился. Нет, у Бабы явно плоховато со вкусом, хоть бы со знающими людьми посоветовался. «Ритуальное агентство» номер двадцать пять — хороним вас круглые сутки и даже больше, — продекламировал я мысленно. Меня так точно сегодня похоронят. Символично выходит.

А может, Баба и неплохо придумал, по крайней мере в тему…