Игра на выживание

Глава 1.

Кровь. Опять кровь. Я прижала к губам скомканный бумажный платок, купленный у бабки в переходе, и попыталась втянуть обратно эту теплую, солоноватую жидкость. Она сочилась из носа, упрямо, назло моим попыткам ее остановить. Не из-за удара – удары были позже, дома. А из-за этого проклятого стресса, который сжал мои виски в тиски с самого утра. С того самого момента, как я переступила порог этой новой, чужой, пахнущей свежей краской и враждебностью школы №17.

«Перевели из-за родителей» – звучало так нейтрально в объяснении классной руководительницы, Марины Игоревны. Ее голос был гладким, как полированный паркет в холле, и таким же холодным. Она не сказала главного. Не сказала, что папа снова проигрался в дыре с мигающими огнями и зеленым сукном, задолжал сумму, от которой у меня сводило желудок, и теперь мы бежим. Как крысы с тонущего корабля. Только корабль – это наша старая жизнь, а тонули мы, как обычно, всей семьей. Вернее, я тонула вместе с папой. Мама... мама давно уже была где-то на дне, в своей тихой, отрешенной скорлупе.

Дарья Соколова, – представила меня Марина Игоревна классу. – Постарайтесь помочь ей освоиться.

Тишина. Не просто тишина, а густая, тяжелая, как болотная жижа. Тридцать пар глаз. Одни – скучающие. Другие – оценивающие, как товар на рынке. Третьи – откровенно враждебные. Особенно у той девицы с идеальными каштановыми волосами и дорогим телефоном в руках. Лера, кажется. Ее взгляд скользнул по моим поношенным джинсам, не самой новой куртке и задержался на кроссовках, которые уже видели лучшие дни. Ее губы изогнулись в едва заметной, но убийственной усмешке. Рядом с ней парень, Костя, хихикнул, что-то шепнул ей на ухо. Она улыбнулась слаще.

Меня посадили за последнюю парту, у окна. Одиночество островом в океане чужих голосов, смешков, перешептываний. Я старалась стать невидимкой. Смотрела в учебник, но буквы плясали перед глазами. В горле стоял ком. Я думала о папе. О том, что его снова небыло дома прошлой ночью. О том, что он вернется пьяный, озлобленный, проигравший. И мне достанется. Всегда достается. За то, что я есть. За то, что я дышу. За то, что он – неудачник.

Уроки тянулись мучительно долго. На перемене я прижалась к стенке у своего шкафчика, пытаясь раствориться в штукатурке. Мимо проходили стайки ребят. Кто-то толкнул меня плечом – «ой, извини, не заметил» – с фальшивой улыбкой. Чья-то жевательная резинка прилипла к рукаву. Я соскребла ее ногтем, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам.

И вот он. Тот, кого все боялись.

Толпа у входа в столовую вдруг расступилась, как воды Красного моря. И он вошел. Максим. Я слышала это имя шепотом еще вчера, пока оформляли документы. «Главарь». «Не связывайся». «Красавчик, но ледяной».

Он был… нереально красив. Высокий, с резкими, будто высеченными из мрамора чертами лица. Темные волосы, чуть длиннее, чем принято, падали на лоб. Глаза – холодные, как горные озера, серо-стальные. В них не было ни капли тепла. Ни интереса. Просто лед и бездна. Он шел не спеша, с какой-то хищной грацией. Рядом с ним шли два здоровых парня – его тени, его охрана. Взгляды всех в коридоре скользили по нему с подобострастным страхом. Даже Лера с Костей притихли, стараясь не попадаться на глаза.

Он прошел мимо меня. Совсем близко. Я вжалась в стену, задержав дыхание. Он даже не повернул головы. Я для него была пустым местом. Пылью. Ничем. Его взгляд скользнул поверх голов, устремленный куда-то вдаль, в свой собственный, недоступный никому мир. От него веяло такой силой и такой… пустотой одновременно. Рядом с ним я почувствовала себя не просто серой мышью. Я почувствовала себя невидимой. Ничтожной. Раздавленной.

Он прошел, и толпа сомкнулась за его спиной. Дыхание вернулось ко мне с хриплым всхлипом. Кровь снова подступила к носу. Я судорожно прижала платок.

– До конца учебного года. До восемнадцати. Тогда я смогу уйти. Куда угодно. Лишь бы подальше. Перетерпеть. Просто перетерпеть, – заклинала я себя, как мантру, глотая соленую кровь и слезы, которые жгли глаза, но не выходили наружу. Наружу выходить было нельзя. Никогда.

Дорога домой была сплошным ожиданием удара. Каждый шаг отдавался в висках. Ключ скрипнул в замке. В квартире пахло затхлостью, старым табаком и… бедой. Тишина была зловещей.

– Ты! – хриплый рык из гостиной заставил меня вздрогнуть. Папа сидел в кресле, сгорбившись. Бутылка на столе была почти пуста. Его глаза, налитые кровью, были полны той самой знакомой, животной злобы. – Где шлялась?! Деньги принесла?! Работать небось ленишься, тунеядка?!

– Пап, я в школе была… – начала я, голос предательски дрожал.

– Врешь! – Он вскочил, шатаясь. – Все врете! Вы все против меня! – Он шагнул ко мне. Я инстинктивно отпятилась. – Где деньги?! Надо отдавать! Они найдут! Слышишь, найдут!

– У меня нет денег, пап… – прошептала я, прижимаясь спиной к прихожей.

– Нет?! – Он замахнулся. Я зажмурилась. Удар открытой ладонью по лицу оглушил. Звон в ушах. Горячая волна стыда и боли. – Ленивая дрянь! Из-за вас я… из-за вас все! – Он схватил первую попавшуюся вещь – чашку с краем стола. – Вот тебе деньги! Получай!

Фарфор разбился о стену в сантиметре от моей головы, осыпав меня мелкими, острыми осколками. Один впился в руку выше запястья. Точечная, жгучая боль.

– Убирайся! – заорал он, трясясь от ярости. – Чтоб духу твоего не было, пока не принесешь денег! Иди! Работай! Вали!

Я не помнила, как выскочила из квартиры. Как бежала по темной улице, не разбирая пути. Слезы, наконец, хлынули ручьем, смешиваясь с кровью из носа и с царапины на руке. Боль была везде. Снаружи. Внутри. В душе – выжженное поле. Надежды не было. Была только тьма и одиночество.

Я бежала, пока не уперлась в знакомую калитку. Школа. Пустая, темная. Инстинкт загнал меня в единственное известное убежище – на задний двор, к пожарной лестнице. Я карабкалась наверх, на холодную, продуваемую всеми ветрами крышу. Здесь, под свинцовым небом, среди вентиляционных труб, я была хоть немного в безопасности. От него. От них. От всего этого ада.

Я рухнула на бетон, обхватив колени. Тело била крупная дрожь. Слезы душили, вырываясь наружу рыданиями, которые я пыталась задавить в кулак. – За что? За что мне это? – стучало в висках. – Я ничего не сделала! Ничего!

Я плакала. Плакала о сломанной жизни. О предательстве самого близкого человека. О жестокости чужих глаз. О своей никчемности. Плакала, пока не почувствовала, что внутри пусто. Совсем пусто. Осталась только ноющая боль и ледяной ветер, высушивающий слезы на щеках.

Именно тогда я услышала шаги. Твердые, уверенные. Кто-то поднимался по лестнице. У меня перехватило дыхание. Сердце бешено заколотилось. Кто? Сторож? Учитель? Один из тех, кто издевался днем?

Из темноты возле выхода на крышу выплыла фигура. Высокая, подтянутая. В свете одинокой лампочки, висящей над дверью, блеснули знакомые, холодные, как сталь, глаза.

Максим.

Он остановился, увидев меня. Его лицо не выражало ничего. Ни удивления. Ни жалости. Ни злости. Просто… констатация факта. Существо на его территории. Он достал пачку сигарет, лениво выбил одну, зажал в губах. Щелчок зажигалки осветил его резкие скулы на мгновение.

Он сделал глубокую затяжку, дым выдохнул струйкой в холодный воздух. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, скользнул по моему лицу – заплаканному, с подтеками засохшей крови у носа, по моей сгорбленной фигуре, по руке, прижимающей к груди окровавленный платок.

Ни слова. Он просто смотрел. А я, замерзшая, разбитая, чувствовала себя еще более жалкой и обнаженной под этим ледяным, всевидящим взглядом. Серой мышью, попавшей в поле зрения короля крыс.