Игра Окончена

Глава 23

Белая пустота, оставшаяся после исчезновения Данила, была другой. Она больше не была стерильной и безграничной. Теперь в ней чувствовалось присутствие, теплое и знакомое, как воспоминание из далекого, почти забытого детства. Тишина перестала быть оглушающей. В ней зазвучала тихая, едва уловимая мелодия — простая, как колыбельная.

Кристина огляделась, хотя понятия «оглядеться» здесь не существовало. Она просто направила свое сознание вовне. И увидела ее.

В нескольких шагах от нее, посреди белого небытия, стояла девочка. На ней было то самое смешное платье в ромашках, которое Кристина так уговаривала ее не надевать в тот вечер, потому что оно было слишком нарядным для «похода к Даше». Светлые волосы были собраны в два непослушных хвостика. В руках она крепко сжимала своего верного, потрепанного плюшевого зайца, Зай-Заича.

Она не смотрела на Кристину. Она смотрела куда-то вверх, и на ее лице играла безмятежная, счастливая улыбка, словно она видела что-то прекрасное и удивительное, недоступное больше никому.

Маша.

При виде сестры все, что Кристина так долго и упорно держала внутри, вся ее броня, выкованная в боях и потерях, вся ее ледяная решимость — все это треснуло и рассыпалось в прах. Из самой глубины ее души поднялась волна такой сокрушительной, всепоглощающей боли и любви, что она согнулась пополам, хотя у нее не было тела, чтобы сгибаться. Это было чувство чистое, дистиллированное, лишенное примесей страха или адреналина. Только горе.

— Машенька… — прошептала она. Ее голос, вернувшийся к ней, был голосом не воина, а сломленного ребенка. — Малыш…

Девочка медленно повернула голову. Ее голубые, как летнее небо, глаза встретились со взглядом Кристины. В них не было ни укора, ни обиды, ни страха. Только тихое, светлое любопытство.

— Кристин? А где мы? — спросила она своим тоненьким, звенящим голоском, который Кристина столько раз слышала в своих кошмарах. — Это новая игра? Тут так светло.

Кристина сделала шаг к ней, потом еще один. Она двигалась медленно, боясь, что этот хрупкий, драгоценный мираж вот-вот развеется. Она опустилась на колени перед сестрой, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Маша… — слезы, которых у нее не было в ущелье, в реке, на стадионе, хлынули потоком. Они были горячими и обжигающими. — Прости меня. Прости, пожалуйста…

Она плакала, и слова лились из нее вместе со слезами, сбивчивые, отчаянные, те самые слова, которые она должна была сказать шесть лет назад, но не смогла, запертая в собственном шоке и чувстве вины.

— Это я виновата. Только я. Я солгала маме… я потащила тебя с собой… в этот дурацкий компьютерный клуб. Я не должна была. Я должна была остаться дома. С тобой. Читать тебе сказки, играть… А я… я была такой эгоисткой. Я думала только о себе. О мальчике… О какой-то ерунде. Прости меня, слышишь? За все. За ту ложь. За ту аварию. За то, что тебя больше нет. Это все из-за меня.

Она закончила, и в наступившей тишине был слышен только ее собственный сдавленный плач. Она не смела поднять головы, ожидая чего угодно: обвинений, гнева, молчаливого осуждения.

Но Маша не молчала.

Она сделала маленький шажок вперед и протянула свою крошечную ручку. Ее пальчики коснулись мокрой щеки Кристины.

— Не плачь, Кристин, — сказала она серьезно, как говорят взрослые. — Ты не виновата.

Кристина подняла голову, не веря своим ушам.

— Но… как? Я же…

— Это был просто… грузовик, — просто сказала Маша. — Он ехал очень быстро. Так бывает.

В ее детской, незамутненной логике все было так просто. Не было ни вины, ни эгоизма, ни предательства. Был просто грузовик. Просто несчастный случай. Весь тот груз, который Кристина тащила на себе шесть лет, который был ее топливом и ее проклятием, в глазах ее сестры не весил ничего.

— Но я солгала… — прошептала Кристина.

— Да, — Маша кивнула. — Врать нехорошо. Мама расстроилась бы. Но она бы тебя простила. Она же тебя любит.

Маша улыбнулась. Той самой своей беззубой, сияющей улыбкой, от которой на щеках появлялись ямочки. И эта улыбка, чистая и всепрощающая, была как ключ, который открыл последнюю, самую ржавую и тяжелую дверь в душе Кристины.

— Я так скучала по тебе, — выдохнула Кристина.

— И я, — кивнула Маша. — Но мне здесь хорошо. Тут не страшно. И можно есть сколько угодно шоколадного пирога. И Зай-Заичу тоже нравится.

Она прижала к себе плюшевого зайца.

А потом она сделала то, чего Кристина ждала и боялась больше всего на свете. Она шагнула вперед и обняла ее.

Ее объятия были невесомыми, как прикосновение солнечного луча, но в то же время абсолютно реальными. Кристина чувствовала тепло ее маленького тела, чувствовала, как ее светлые волосы щекочут щеку. Она вдыхала ее запах — запах молока, детского шампуня и безграничного, безусловного доверия.

И в этом объятии гигантская, тяжелая плита вины, которая давила на ее грудь шесть долгих лет, треснула, раскололась и рассыпалась в пыль. Она не исчезла бесследно. Боль от потери осталась, но она перестала быть уродливым, рваным шрамом. Она превратилась в тихую, светлую печаль. В память.

— Тебе пора, Кристин, — прошептала Маша ей на ухо.

Кристина отстранилась, посмотрела на нее.

— Куда?

— Туда, — Маша показала пальчиком куда-то за спину Кристины. — Тебя там ждут. Мама. Папа. И… тот мальчик, который держит для тебя дверь.

Она посмотрела на сестру в последний раз, пытаясь запомнить каждую черточку ее лица.

— Я люблю тебя, Машенька, — сказала она.

— И я тебя люблю, — ответила Маша.

Она помахала ей рукой, развернулась и пошла прочь, вглубь белого света. Она не оглядывалась. Она шла легко и уверенно, унося с собой своего плюшевого зайца и всю тяжесть этого мира.

Кристина смотрела ей вслед, пока ее маленькая фигурка не растворилась в сиянии. Слезы высохли. На их месте была пустота, но не та, страшная и холодная. А тихая, спокойная, чистая пустота, готовая наполниться чем-то новым.