Игра Подземелья

Глава 57. Стефани

После рассказа Ноа и Карлы в комнате воцарилась тягостная тишина. Впервые с момента объявления о начале игры им напомнили, что они не одни ‒ кто-то внимательно наблюдает за каждым их шагом. Кто-то устроил этот жестокий квест ради собственного развлечения, совершенно не задумываясь о том, что их участники гибнут по-настоящему.

Стефани пыталась сохранить ясность мыслей и здравый рассудок, но страх и растущее отчаяние постепенно брали верх. Неспособная больше сдерживаться, она уткнулась головой в плечо Райана, с которого свисали клочья некогда кожаной куртки, теперь превратившейся в потрёпанный символ уцелевшей надежды.

Прошло пятнадцать минут, а может быть и больше. Стефани уже давно потеряла счёт времени. Однако ей, как и всем вокруг было ясно одно: на этот раз лифт катает их между уровнями и туннелями гораздо дольше, чем это было во все предыдущие разы, словно сама шахта играет с ними, затягивая паузу и увеличивая тревогу с каждой секундой.

Не выдержав нарастающего напряжения, Стефани вдруг тихо произнесла:

‒ Прости меня, Райан.

Он поднял на неё удивлённый взгляд.

‒ За что? ‒ спросил он мягко.

Она замолчала на мгновение, боясь открыть свои самые уязвимые чувства, но всё же решилась:

‒ За то лето… ‒ голос её едва слышно дрогнул, ‒ за то, что приходилось скрывать всё ото всех, за то, что в итоге я предала нашу дружбу, испугавшись угроз матери.

Райан молчал, как и остальные одноклассники, сидевшие вокруг, образовав замкнутый круг на холодном полу. Тишина висела густой паутиной, и Стефани уже начала жалеть о своих словах, не понимая, что на неё нашло, как вдруг раздался хрипловатый голос Райана:

‒ Это не твоя вина. Мы были всего лишь пятнадцатилетними подростками, бессильными перед взрослыми.

Она опустила глаза, а потом тихо призналась:

‒ Но ты оказался прав… тогда, на стадионе. Всё дело в матери, и даже сейчас мне трудно идти против неё.

‒ Знаешь, ‒ усмехнулся Райан, ‒ после всего, что мы здесь пережили, твоя мама уже не кажется таким монстром. Если кому и стоит бояться, так это ей, мы теперь умеем справляться с куда более страшными штуками, чем её угрозы.

Стефани не удержалась от лёгкой улыбки, в ней сквозило и облегчение, и тихая надежда, как слабый свет в конце долгого туннеля. Этот квест изменил её: страх больше не сковывал, сомнения не диктовали поступки. Она стала сильнее, смелее, научилась не прятаться за чужой волей. И теперь, сидя среди тех, кто прошёл с ней сквозь ужас и мрак, она ясно понимала ‒ назад к прежней себе она уже не вернётся.

‒ А ты… прости меня, Стефани, ‒ вдруг негромко подала голос Карла, в котором слышалась внутренняя дрожь, ‒ за то, что я ненавидела тебя все эти три года. Когда ты впервые появилась в нашей школе, такая уверенная, независимая, сильная, меня охватила зависть, вперемешку с ревностью. Я хотела быть такой, как ты… но не была.

Она вздохнула, опустив взгляд:

‒ Я всегда слишком сильно зависела от мнения окружающих. А ты ‒ нет. Даже тогда, когда по моей наводке девчонки начали обсуждать тебя за спиной, смеяться, подбрасывать всякие гадости в сумку… ты оставалась стойкой. Ты словно и не замечала этого, и каким-то чудом сумела обратить всё это в свою пользу. В конце концов, ты не просто выдержала, ты стала тем, кем хотела быть я. Королевой школы.

Вновь наступила тишина ‒ спокойная, но насыщенная новыми мыслями. Стефани молчала, переваривая услышанное. Она и представить не могла, что всё это скрывалось за маской Карлы. Но вдруг, как будто что-то щёлкнуло внутри, она поняла: это уже в прошлом. И изменилась не только она.

‒ Всё в порядке, Карла, ‒ мягко сказала Стефани, ‒ мы все были неидеальны. Да и, скорее всего, никогда идеальными не станем. Но, думаю, теперь мы хотя бы научились быть честными, перед собой и друг перед другом. А значит у нас есть шанс стать лучше.

Видимо, признание Стефани стало неким спусковым крючком, словно невидимая пружина, долго сдерживавшая чувства, наконец ослабла, и одна за другой начали рушиться внутренние стены. В воздухе повисло ощущение хрупкой, но настоящей откровенности, и слова, прежде застревавшие в горле, наконец начали звучать.

Эван просил прощения у Райана за то, что тоже предал их дружбу, выбрав Шона, но не потому что хотел, а потому что не хватило смелости идти против тех, кто громче и жестче. Ноа ‒ у Карлы за то, что не смог спасти Инес. Его голос был сдержан, но в каждом слове чувствовалась вина, укоренившаяся так глубоко, что, казалось, он носит её с собой, как неизбежную часть себя.

И, наконец, Кимберли. Она говорила неуверенно, почти отстранённо, но каждое слово звучало честно. Её извинение было обращено ко всем сразу ‒ за то, что слишком долго оставалась в стороне. Она не участвовала в насмешках, не подливала масла в огонь, но и не пыталась остановить. Пряталась за безразличием, за страхом быть отвергнутой, если выберет сторону слабого. И только теперь, глядя на других, она поняла, что бездействие тоже может ранить.

Стефани слушала, не перебивая. С каждым признанием что-то внутри неё отпускало. Они говорили не ради облегчения, а потому что больше не могли молчать. И вдруг стало ясно: изменились не только обстоятельства. Изменились они сами. Каждый. Медленно, с болью, с ошибками, но по-настоящему. Словно груз тайн, признаний и старых обид, наконец, слетел с их плеч, оставив после себя тихое, почти болезненное облегчение. Тишина в кабине больше не давила, она стала частью их общего дыхания.