Игра с огнем

Глава 1

Глава 1
— Ну что, Милана, опять зажигала? — Яна, моя соседка по гримёрке, уже стягивает с себя пачки, пока я застываю перед зеркалом. — Смотри, как бы тебя снова не утащили на бис. Зал сегодня был просто бешеный.

Я не отвечаю. Вместо этого аккуратно снимаю с головы тяжелый парик с алыми розами и кладу его на туалетный столик. Отражение в зеркале — бледное, с размазанными тенями под глазами, но губы всё ещё кривятся в той самой счастливой улыбке, которая живёт во мне только после финального аккорда. Три часа на сцене, три часа взлётов и падений, три часа я была не Миланой — я была ветром, который несёт лепестки, я была струной, что звенит в пустоте. Тело гудит, каждый мускул ноет, но это приятная боль. Знакомая до дрожи. Моя боль. Моя сцена.

— Ты слышишь меня? — Яна касается моего плеча, и я вздрагиваю. — Иди уже, отдохни. Завтра опять репетиция с утра.

— Да, иду, — шепчу я, и голос выходит хриплым от усталости, от счастья.

Я долго смываю грим: сначала жирный крем, потом тоник, потом холодная вода, которая обжигает разгорячённое лицо. В зеркале, наконец, проступает настоящая я — без масок, без румян, без блёсток. Двадцать пять лет. Волосы мокрыми прядями липнут к вискам. Я провожу пальцем по своей ключице — там, где сегодня блестела подвеска, — и улыбаюсь своему отражению. Я люблю эту работу. Это единственное, что у меня есть по-настоящему. Не отобрать, не украсть, не купить.

В пустом коридоре театра глохнут последние шаги уборщиц. Я иду по мраморному полу, и мои балетки почти не издают звука — привычка ступать бесшумно, крадучись, как будто я всё ещё прячусь. За дверью — ночной город, мокрый асфальт, редкие фонари. Я вызываю такси и сажусь на заднее сиденье. Водитель что-то бормочет про погоду, но я просто закрываю глаза и позволяю себе ни о чём не думать. Хотя бы пять минут.

Дом встречает меня запахом старого дерева и табака. Всеволод курит в кабинете — я знаю это по тяжёлому, сладковатому дыму, который просачивается даже в прихожую. Я вешаю пальто на крючок и на цыпочках прохожу к лестнице, надеясь, что он не услышал щелчка замка. Но надежды — они всегда обманывают.

— Милана, зайди.

Голос ровный, холодный, без интонаций. Как у судьи, который уже вынес приговор. Я замираю на первой ступеньке. Пальцы сжимают перила до белизны. Сделать вид, что не слышу? Бесполезно. Он всегда знает, когда я возвращаюсь.

Я захожу в кабинет. Всеволод сидит в кресле, положив руки на подлокотники. Ему под пятьдесят, но выглядит он старше — серая кожа, глубокие складки у рта, глаза, которые никогда не улыбаются. На столе перед ним пустой стакан и пепельница, полная окурков. Он даже не поворачивает головы, когда я встаю на пороге.

— Ты опять задержалась, — говорит он, и это не вопрос. — Спектакль закончился в одиннадцать. Сейчас полпервого.

— Было два вызова на бис, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И потом я принимала душ.

— Принимала душ, — передразнивает он. — А деньги на такси у тебя откуда, интересно? Я ведь не даю тебе ни копейки уже два месяца.

Я молчу. Я знаю, что он хочет услышать. И он тоже знает, что я знаю. Это наша игра — перетягивание каната, где верёвка давно пропиталась кровью.

— Ты должна была давно выполнить мою просьбу, — он наконец поворачивается ко мне, и в свете настольной лампы его лицо кажется вырезанным из старой кости. — Но ты тянёшь. Ты думаешь, что если будешь танцевать, то всё само собой рассосётся.

— Я не думаю так, — перебиваю я. — Просто… я не могу просто так войти в дом незнакомого человека и украсть документы.

— Незнакомого? — Всеволод усмехается, и от этого звука у меня мурашки бегут по позвоночнику. — Ты уже месяц изучаешь его профиль. Ты знаешь, когда он встаёт, что он ест на завтрак, с кем встречается по вторникам. Не притворяйся наивной девочкой, Милана. Я растил тебя не для того, чтобы ты играла в невинность.

Я опускаю взгляд. На ковре — потёртый ворс, пятно от кофе, которое я пролила ещё год назад. Мне хочется провалиться сквозь пол, исчезнуть, раствориться, как тот самый утренний туман за окном.

— Ты обещал, — выдавливаю я из себя. — Ты сказал, что если я сделаю это, ты расскажешь мне правду о моей матери.

— Обещал, — он пожимает плечами, как будто речь идёт о пустяке. — И я сдержу слово. Ты приносишь мне флешку с его документами и я называю тебе адрес клиники. Простая сделка. Ты ведь любишь простые сделки, правда?

Люблю. Ненавижу. Нет у меня выбора.

Я поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза. В них — ни капли тепла. Когда-то, в детстве, я пыталась найти в этом взгляде хоть искру отцовской заботы. Но он никогда не был мне отцом. Он был тюремщиком. А я — девочкой, которую он подобрал на пороге детдома, чтобы через двадцать лет использовать как пешку.

— Два месяца, — говорю я, и мой голос вдруг становится твёрже. — Я не могу больше ждать. У меня нет денег даже на проездной.

— Это твои проблемы, — отрезает он. — Ты уже взрослая. Или ты забыла, кто оплачивал твои балетные классы? Кто покупал тебе пуанты и костюмы? Я вложил в тебя столько, что ты должна отрабатывать до самой смерти.

Он встаёт и подходит к окну. Спиной ко мне, широкой, сутулой, он кажется мне монументом, который вот-вот рухнет. Но он не рухнет. Он будет стоять вечно, если я не сделаю первый шаг.

— Завтра, — вдруг говорит он, не оборачиваясь. — Ты идёшь к нему на собеседование. Я уже отправил твоё резюме. Ты будешь работать помощницей по хозяйству в его загородном доме. Глеб Всеволодович — он не любит шума, не любит случайных людей. Но ты не случайная. Ты — моя дочь, и ты умеешь быть незаметной.

— Я не твоя дочь, — тихо говорю я.

Он резко оборачивается, и в его глазах вспыхивает что-то, похожее на злость. Но тут же гаснет.

— Ты — моя собственность, — поправляет он. — А теперь иди. Завтра в восемь утра тебя ждут в стеклянном доме. Не опаздывай.

Он машет рукой, как будто прогоняет назойливую муху, и снова отворачивается к окну. Я стою ещё пару секунд, глядя на его силуэт на фоне ночного неба. В груди ком, который не даёт дышать. Но я знаю, что плакать сейчас нельзя. Он увидит. Он почувствует слабость и выжмет из неё всё до капли.