Игра в чувства

Глава 18. Лика

Тишина после парка была оглушительной. Марк не звонил. Не писал. Эта пустота в телефоне, обычно такая раздражающая, сейчас казалась логичным завершением. Символом конца. Я лежала на кровати и смотрела в потолок, снова и снова прокручивая тот момент: его пальцы, прядь волос, её улыбку. Боль уже перестала быть острой — она превратилась в тяжёлый, холодный камень где-то под рёбрами, который мешал дышать.

За окном давно стемнело. Я услышала тихий, но чёткий стук гальки о стекло. Один, другой. Не настойчивый, а скорее… вопрошающий. Я подошла к окну и отдернула край шторы.

Внизу, под фонарём, стоял Марк. Руки в карманах, плечи ссутулены. Парень не смотрел на окно, он просто стоял, как будто ждал автобуса на несуществующем маршруте. Его фигура в луже жёлтого света казалась невероятно одинокой. В голове тут же вспыхнула ярость. Какое право он имел приходить сюда? После всего? Какое право — на эту театральную, жалкую позу?

Но другая часть меня, уставшая от анализа и подозрений, просто смотрела на него. И видела не врага, а того же испуганного человека из библиотеки. Только сейчас страх в нём был тихим, обессилевшим.

Я накинула пальто поверх пижамы и вышла на улицу. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Марк вздрогнул, увидев меня, и сделал шаг вперёд, но сразу остановился, будто вспомнив, что утратил право на приближение.

— Я не знал, как ещё… — начал парень, и его голос сорвался на хрип. — Писать и звонить было бы трусостью. Я должен был прийти.

— Зачем? — спросила я, и моё собственное безразличие испугало меня. — Чтобы ещё раз сказать про «рефлекс»?
— Нет. Чтобы попытаться объяснить. Не оправдаться. Объяснить.

Он посмотрел куда-то за моё плечо, в тёмный переулок.
— Там, на углу, пустая детская площадка. Помнишь? Мы как-то проходили мимо… Если ты не хочешь меня слушать, я уйду. Сейчас. Но если… если у тебя есть ещё хоть капля сил меня выслушать, пойдём туда. Пожалуйста.

В его «пожалуйста» не было мольбы. Была просьба солдата, который хочет знать, жив ли ещё тот, в кого он выстрелил по ошибке.

Я молча кивнула и пошла в сторону переулка, не оглядываясь. Через мгновение услышала шаги Марка позади — не рядом, а в двух метрах, соблюдая эту невидимую, но ощутимую дистанцию вины.

Площадка действительно была пустынна. Качели, горка, песочница — всё выглядело призрачно и немного грустно в желтоватом свете уличного фонаря. Я подошла к качелям, стряхнула с сиденья иней и села. Металл был ледяным, холод проникал сквозь тонкую ткань пальто. Парень осторожно сел на соседние качели, и цепь жалобно скрипнула под его весом.

Долго мы молчали. Тишину нарушал только далёкий лай собаки и скрип цепей, когда кто-то из нас непроизвольно раскачивался.

— Я не про «рефлекс», — наконец начал Марк, глядя на свои колени. — Рефлекс — это для оправдания. Это слово ничего не значит. Я про то, что было до него. И после.

Парень глубоко вдохнул, и пар от его дыхания повис в воздухе белым облаком.
— С Катей мы были вместе два года. Это много. За это время тело учится. Оно запоминает, как обходить острые углы мебели в её квартире, как наливать ей кофе, чтобы не пролить, как… как поправлять волосы, когда они мешают. Это становится как дыхание. Без мысли. Мы расстались почти год назад. И я был уверен, что всё это умерло. Пока не увидел её в тот день. Пока её волосы не запутались точно так же, как тогда. И моя рука сработала на опережение мозга. Это не чувства, Лика. Это мышечная память. Как у пианиста, который может сыграть гамму с закрытыми глазами, думая о чём-то другом. Пустая, мёртвая телесная привычка.

Марк поднял на меня взгляд, и в его глазах не было попытки вызвать жалость. Только усталое, горькое понимание.
— Но вот в чём моя вина. Не в том, что у меня сохранилась эта дурацкая привычка. А в том, что я допустил ситуацию, где она могла проявиться. Рядом с тобой. Я увидел Катю, и вместо того чтобы сразу, жёстко и чётко обозначить границы, я впал в ступор. Я испугался этой встречи, испугался, что она что-то ляпнет, испугался твоей реакции… и просто стоял, как идиот, позволив ей войти в наше пространство. Я создал условия, где тебе могло быть больно. И это — моя ответственность. Не тело виновато. Я.

Он говорил без пафоса, без красивых оборотов. Его слова были шероховатыми, неуклюжими, как будто молодой человек на ощупь подбирал их в темноте, стараясь не соврать ни в одном. И в этой неуклюжести была страшная, обезоруживающая правда.

— Ты говоришь, как будто это так просто, — проговорила я тихо, и голос мой дрогнул, выпуская наружу клубок обид. — «Мышечная память». Но я видела её лицо, Марк. Она знала. Она знала, что ты это сделаешь. И она смотрела на меня, как будто говорила: «Видишь? Он мой. Навсегда». А ты… ты даже не заметил.

— Я заметил, — резко выдохнул парень. — Я заметил, как только мои пальцы коснулись её волос. Потому что в тот же миг я почувствовал, что делаю что-то чудовищно неправильное. Что предаю тебя здесь и сейчас. Не мыслями, не чувствами, а этим дурацким, автоматическим движением. И от этой мысли меня чуть не вывернуло наизнанку. Но было уже поздно. Ущерб был нанесён. Самый страшный вид ущерба — потому что он ненамеренный, а значит, ты не можешь даже толком за него зацепиться, чтобы обвинить.

Марк схватился за холодные цепи качелей, и его пальцы побелели от напряжения.
— Я не прошу прощения за сам жест. Просить прощения за автоматизм — лицемерие. Я прошу прощения за то, что оказался недостаточно силён, чтобы этот автоматизм контролировать в твоём присутствии. За то, что позволил прошлому, даже такому мёртвому, причинить тебе боль. И я понимаю, если ты после этого никогда не сможешь смотреть на меня без этой картинки в голове.